Здесь иные дали, не вот тебе ржаные и овсяные. Ишь, ветер наладился дуть пронизывающе.
Горизонт раздвинулся, граница его ушла очень далеко. И там, на пределе видимости, обозначились высверкивающие фонтаны китов.
В ушах посвистывало заметно сильней, весьма и весьма ощутимей.
Разница температур – над морем и над сушей – была столь значительна, что движение взволнованной воздушной массы не уставало минута за минутой набирать силу.
Обычное дело для чукотских ветров. Они принялись по заведенному природному распорядку наваливаться на прибрежные печоры, и вскоре Валерий услышал, как взрывоподобно бьют волны о каменные складки утесов.
Обеспокоенное море, казалось, готово было именно сегодня сдвинуть гранит нагорья. Однако суша встречала могучие удары с неколебимой стойкостью.
Она разбивала соленые валы на обессиленные брызги и мягкую податливую пену.
Корякское нагорье неумолимо вырастало, тянуло иззубренные вершины обрывистых поднятий ввысь, будто радуясь голубым прогалам в распахнувшемся небе. От каменных громад на вельбот, что приобрел повадку бессмысленной щепки, снова и снова прыгало громоподобное эхо.
С каждым мгновением брызги и пена взлетали выше, и шумный гул от столкновения воды и гранита становился всё более раскатистым.
В лодке не могли вновь запустить движок, пропахший солярой и еще чем-то непонятным. Каким-то застарело рыбьим духом. Вроде как чешуей морского окуня, что в изобилии водился вблизи морских островов.
Сосредоточенно над мотором копошась, моторист то ли форсунку прочищал, то ли пытался выбить искру из стартера – не разглядеть было Валерию, сидящему поодаль, на сильно раскачивающейся носовой банке.
Бросит взгляд – как там движок, готов зафурычить? – и опять с любопытством и опаской смотрит на всё более близкую грохочущую феерию крупных брызг, кипучей пены, громовых раскатов могучего прибоя.
Получалось по всем статьям одно: вскоре доведется испытать, каково оно – поплавать в круговерти холодных прибрежных волн и грохочущих каменных обломков.
Тут молодой учитель сообразил: кому-кому, а мотористу выходил несомненный каюк. В поселке никто из чукчей не умел держаться на воде.
Для них оказаться в ледяных морских валах, даже в ста метрах от берега, всегда кончалось одним – смертью.
Никогда не удавалось спастись. Никому!
Понятно, почему хозяин движка на близкие громады утесов не засматривался, а всё свое внимание уделял мотору. Не станет он стрелять, не запыхтит дымами своей шибко ароматной солярки, не заведется – выгрести веслами при усиливающейся моряне было невозможно.
Валерий умел плавать, но и ему оставалось лишь неподвижно сидеть на банке, ждать погибели в гигантских водоворотах горько-соленой пены.
На камни здесь не выберешься. Необъятные, страшно выщербленные печоры, эти гранитные скалы, сплошь аспидно-черные и скользкие, были настолько отвесные – и не думай спастись человек, даже если знаешь толк в волжских саженках!
Неостановимо вздымались фонтаны брызг, и крупные капли этого неистово гремучего дождя старались долететь до гребня вершин. До вельбота, медленно приближающегося к стене утесов, встающих прямо из воды.
Валерий учил в поселке и детей, и взрослых. Не раз доводилось ему быть свидетелем отчаянной храбрости морских добытчиков. Для них каждая удача – счастье победы в схватке с чудовищно сильным противником.
Вместе со всеми здешними обитателями молодой учитель встречал охотников, когда те, чуть не падая от усталости, доставляли пропитание в поселение.
У смелых китобоев, кто ходили по морю в лодке, по обыкновению выбора не было – либо убьют животное, старательно догоняя огромное существо, либо оно, разозлившись, разнесет в щепы лодку преследователей.
Могучий удар хвостом, и никто из мужчин не возвращается домой. Разве такого не случалось? На памяти детей и стариков бывало подобное… бывало.
О смерти охотники говорили всегда с видимым хладнокровием.
Чему быть, того не миновать – этой поговорки в словаре чукчей не было, однако имелись выражения, где присутствовала обязательная вера в успех. Если, конечно, глаз и рука храброго добытчика не подкачают.
Так что не бойся кита, ловкий охотник!
Моторист и думать не думал о близкой смерти. Не оборачивался к пассажиру, не разглядывал берег.
Он продолжал свое неотложное дело. Протирал что-то ветошью в моторе, продувал, прочищал. Проверял, как поступает топливо в камеру сгорания. Снова и снова пускал в ход стартер.
А Валерий… Неужели надо было приставать с расспросами?
Стоило ли кричать, звать бога на помощь?
Их, разных богов, хватало у россиян, у прочих народов Земли, и вряд ли какой разумный человек всерьез мог надеяться на милость подобной толпы. Всех этих «создателей» планеты, и солнечной системы, и множества галактик.
Бесконечное пространство, бесконечное время не оказывают милостей. Значит, ждать благоволения бессмысленно. Верно?
Надо – вслед за морскими охотниками с их верным глазом и рукой – надеяться лишь на себя.
И если тут, в лодке, что готова подставить борт под сокрушительный удар, моторист старается без устали… ты не возникай, раз не можешь ему помочь.
Молодой учитель сжал зубы так, что омертвели и стали непослушными губы.
4
Ладейнин заложил новый крутой вираж, и неожиданно для водителя «Симки» горные распадки отступили: по обе стороны дороги открылись пологие склоны широкой долины.
Машину ощутимо качнуло, Пассажир, задремавший было на своем – правом крыле – не замедлил открыть глаза. Ого, куда кривая вывезла трофейную майорскую легковушку!
– Знакомые, честное слово, места.
– Наши тут вроде бы не вели боевых действий.
– Разрешите доложить, про другое толкую. Мои какие были действия? На грузовике ездил. Запасался провиантом. Поскольку продовольствие для офицерской столовой здесь недорогое. Завсегда свежее.
– Значит, ориентируешься.
Семаков с приметным удовлетворением произнес:
– А как же! Нельзя иначе нашему брату. На север поедешь – там древние Судеты, что Гитлер мечтал захапать. На юг двинешь – там, известное дело, старинная Шумава. Уж успел тут погонять. В полную моторную силу!
Ладейнин согласно покачал головой.
Ефрейторы и сержанты из хозвзвода, видать, раньше многих армейцев прочувствовали здешние дороги со всеми их резкими поворотами, внезапными подъёмами и скоростными спусками.
Полное имеет право Семаков радоваться встрече со знакомыми местами. Оттого и определило начальство в сопровождающие, что не было для него необходимостью пристально изучать дорожный атлас.
Судьба шоферская. Что ни говори, ее не скинешь со счетов.
Война когда – транспортным службам твердые проселки не вот тебе непременный подарок.
В мирное время наоборот: асфальт – даже в глубинке – как раз и нравится, всемерно приветствуется шоферами.
Раньше Ладейнина солдату посчастливилось бывать в самом сердце Чехии. В тех местах, куда по преданию привел когда-то легендарный Чех свое племя.
Места по-своему интересные.
В жизни Валерия, кстати, немало случалось … нет, не назовешь те события интересными… они были…
Заговорил Семаков про чешскую древность и старину случайно. Однако, словно по приказу какому, снова встала перед Валерием та чукотская давность, когда начались для него жмурки не жмурки, но достоверно… какие-то игры со смертью.
Помнится, за минуту до неминуемого удара о камни, движок чихнул, завел хладнокровно-усердную песню.
Оттянув нос вельбота от ливня соленых брызг, он повел хрупкую посудину по дуге в море.
Потом, как ни в чем ни бывало, опять лодка пошла на север, повторяя в своем движении очертания мысов и бухточек.
Моторист теперь старался держать вельбот под прикрытием того уступа, откуда начиналась плавная равнинность Корякского нагорья. Ведь в морской дали почали бурно вспениваться верхушки волн – усиливался разгул шторма, и лодке, окажись она среди высоченных валов, пришлось бы, ой, несладко!
Страшны утесы, однако нельзя далеко уходить от них.
Молодой учитель, ожидая конца, думал о том, что мало поработал в свои двадцать с небольшим. А затем, когда смерчи в океане смешали воду и небо, ему захотелось поблагодарить спасителя чукчу – тот, не удаляясь от берега, упрямо следовал заданным курсом. Доставлял человека, нужного детям и взрослым, на солидное мероприятие, которое собиралось осуществить много всякого. Очень нужного для жителей поселения.
К Валерию пришла радость понимания: «Мы увернулись от каменных печор! Уйдем от урагана!»
Это сбудется, он еще поработает. От души!
Сегодня, вспоминая давнее событие, Ладейнин, крутя рулем, подумал:
«А ведь пожалел тогда, что есть шанс уйти из жизни, потерять Чукотку, ставшую близкой».
Всё так, но самому себе надо признаться – то была улыбка фортуны.
Вскоре последовала еще одна.
Попав на конференцию учителей, он вдруг получил неожиданную рекомендацию. Поезжай в Москву! Учись там на военного!
Было сказано открытым текстом: время такое, что нужны люди, которым не с руки бояться. Чукчи что говорят? Ладейнин, однако, сгодится. Потому что не так чтобы напрочь боязливый.
Третья улыбка фортуны. Добираясь до столицы, он, потомственный волгарь, припомнил, как еще в школьные годы познакомился в гостях на Владимирщине с ровесницей Валей. Заехал к ней, позвал с собой в Москву. Не просто вам пригласил прокатиться, а увез девушку в качестве законной супруги будущего офицера.
Годы, прожитые в Лефортове… долгая история. Сразу не удалось поступить в академию: ведь был до того учителем начальных классов, никаким не дотошным любителем математики и законов физики.
Провалившись, воспользовался разрешением остаться в академии, служить рядовым. Был зачислен в комендантскую роту. И служил по всем правилам предвоенного времени, и ходил во все наряды, что полагались солдатам, и старался в свободные часы поглубже влезать в математические премудрости.