Тебе, Ладейнин, не годится беспечно перелистывать все эти давние истории, есть о чем подумать. …Нет, что-то сегодня читательскому пристальному вниманию мешает, трудно сосредоточиться.
Рассеянно сунул фигурную кинжальную пластинку в середину томика. Пусть полежит книга в верхнем ящике тумбочки.
Вернулся на прежнее место, стал смотреть на уличные фонари, на быстро пустеющую набережную с мостками, над которыми в вышине постепенно проступали карнавальные блестки звезд.
Весело было ходить по городу с Мартиной?
Скорее скучно, потому что не представлял совершенно, о чем с ней разговаривать. И уж тем более не имел желания нравиться ей, развлекая рассказами о своем прошлом.
Она тоже не навязывалась с оживленной беседой, непрестанные обязанности гида с его профессиональным всезнайством, вероятно, были ей в тягость.
Скромно поглядывая себе под ноги, Блажекова шла рядом, помалкивала, и ее почему-то вполне устраивало подобное тихое шествие. Во всяком случае, не просилась домой, поближе к тете Маржене, а Ладейнину было неудобно отсылать юную особу восвояси. Это могло выглядеть так, будто он банально, ворчливо, с неудовлетворенной спесью прогоняет сопровождающую.
Карнавальная атмосфера если и наблюдалась, то скорее в городском саду, куда майор заглядывать не хотел и где время от времени взрывались литавры, заглушая мелодию скрипок и валторн, этих не очень громких французских рожков.
Очутился Валерий в обществе Мартины целиком и полностью для себя – если можно выразиться – по обстоятельствам оглушительным.
«Ведь не собирался расхаживать по улицам в чьем-либо сопровождении. И тогда выходит… по существу, прогуливал племянницу Плицковой. Прям-таки новое коридорное приключение. Как же дело случилось?»
Пока тетушка выдавала на-гора свою безапелляционную речь, получал именно такое удовольствие – то краснел, то бледнел. Сие факт, от которого не убежать.
Потом он решил представить всё как не очень серьезный обмен репликами, принялся смеяться:
– Пани Маржена! Вы удивительная женщина. Позвольте немедленно в том признаться.
– Мне известно, в чем знаю толк.
– Полагаю, что…
– Знаю, что полагает пан майор и что – Мартина. Не увлекайтесь прогулкой. Ясно? И до свидания, молодые люди.
Строгая родственница девушки повернулась, вышла из лавки.
Надо честно признаться, последующее неспешное продвижение туда-сюда не впечатлило Валерия, и вряд ли оно стало запоминающимся для гида Блажековой.
Но перед тем, как сопровождающей оставить офицера в покое, был обмен репликами. Не отличались они оживленной веселостью, а если чем запомнились, то пробуждением тревоги, которая принялась по-тихому скрести сердце.
Она, кажется, потихоньку увеличивается.
Да, теперь уже совершенно ясно – она растет, обещая свой погибельный, проклятый стеклянный перезвон.
Не остановить ее.
Ничего не поделать с невидимым, неуловимым наступом, которому нет конца, хотя уже и день кончается, и в коридоре слышны шаги возвращающихся от всех этих здешних шахмат и домино.
Помнится, разговор случился в центре города.
Валерий и Мартина шли вдоль реки. Той самой, что стремительно, пенисто неслась вниз. В более просторную зеленую долину, к более широкому потоку по имени Огрже, который нес свои бодрые воды в Лабу, чтобы дойти до Балтийского моря уже немецкой Эльбой.
Полдень с его жарким солнцем клонился, уходил в сторону горных вершин – становилось прохладней возле целебных источников. Однако это небо…
Оно всё еще ярко голубело, небо Центральной Европы, тянулось ввысь и было чистое, словно глаза ребенка.
– Можете узнать точно, что случилось с вашей семьей? – спросила Мартина. – Скажите честно.
– Узнать? Если сказать, что усердно стараюсь, – не сказать ничего. Все пропали без вести. Догадываюсь: жена и сын погибли при бомбежке поезда несколько лет назад.
…Не было известно Ладейнину, что приключилось на железной дороге. А подошли события безвыходно отчаянные.
Валентина Осиповна Ладейнина сидела в пыльном и темном вагоне, построенном еще при царском режиме, если судить по императорскому вензелю. Горделивое в своей золотой значимости хозяйское указание когда-то пытались закрасить, но очертания угадывались.
Стелились по земле рваные клочки паровозного дыма. Сильно трясло на рельсовых стыках.
Неумолчно скрипело под полом и внутри стен, что рассохлись по давности лет. Этот ветхий дом на колесах не уставал раскачиваться.
Лучи предзакатного солнца плохо, с видимой натугой проходили внутрь, к пассажирам, в проход между лавками для сиденья.
В рамные щели разболтанного – в разводах липучей гари – окна сифонило. Встречный ветер задувал весьма настойчиво, хотя поезд продвигался вовсе не очень быстро.
Машинист не пытался поспешать, поскольку ведал: чиненный-перечиненный перед ним стальной путь.
Кочегар с тоской глядел на придорожный, еле двигающийся пейзаж. Не то чтобы опоздания боялся, однако энергичному молодому человеку на быстром транспорте как раз люба скорость. Тащиться ровно ты улитка с рожками – всегда в укор, пусть он тебе и дельный.
Не выдержал, поинтересовался:
– А, может, нам…?
– Тогда как бы не было нам…, – хмуро ответил старший паровозник.
О чем тут спорить, коль всё движение под угрозой? Не о чем.
Оба замолчали.
Локомотив, приобретенный страной почти полвека назад в Швеции и ныне явно просивший отдыха в депо, дышал на ладан, надсадно пыхтел. Он тащил цепочку разнокалиберных вагонов, что не раз видали налеты самолетов с фашистскими крестами.
Продвигался неторопко? Так, пожалуй, и к лучшему.
Ямы, оставшиеся после бомбежек, регулярно получали подсыпку, а всё ж таки шпалы, познакомившись с неоднократным авральным ремонтом, исправно проседали. Здесь, паровозники, гляди в оба.
Редкие макушки елок, увешанных седыми космами ползучих мхов, то подходили к полотну, то отскакивали от него. Сухие веретья, сосновые холмистые поднятия, чередовались с влажными низинами, с мокрыми ольхово-осиновыми логами.
Нет конца заоконному движению бугров, деревьев, обширных луж.
Нескончаемо длинна дорога.
Протянулась она от сизых облачных северов к малиновой дымной дали российского юга.
Валерка, младший Ладейнин, дремал в полном соответствии с теми нечеткими, загадочно расплывчатыми сновидениями, что навевались негромким перестуком колес.
Иногда что-то мычал, на секунду вскидывая голову, и дергал плечами. Потом вновь проваливался в потусторонний мир, где наблюдались беспокоящие парнишку моменты, не вполне мирного характера.
Валентина – вздох за вздохом – слепо, отрешенно провожала взглядом лесистые холмы, клубы пролетающего совсем рядом дыма, стараясь уйти от навязчиво бесконечных дум.
Те, жутко настойчивые, снова и снова подплывали взволнованным скопом:
«Пройдет полдня, и подъедем к Москве. Никто нас не встречает. Остался ли в городе кто-нибудь из прежних знакомых? Найду ли работу на мельничном комбинате, где в завкоме должны помнить меня по довоенным временам?»
Было о чем подумать, раз ей и Валерке нужно жилье, а комнаты она лишилась, уехав на Север, когда немцы подошли к столице.
В паровых цилиндрах локомотива с надсадой, гулом и содроганием ходили старенькие поршни. Колеса, послушные мощным железным шатунам, упрямо подминали проседающие, неустойчивые рельсовые километры.
Пока всё было относительно спокойно, однако машиниста беспокоили буксы ветхих вагонов.
Кто сказал, что в каждой из них достаточно смазки? Насчет этого знай не зевай!
По нынешним временам север не главное, вишь, направление. Если на больших магистралях не хватает составителей, стрелочников, обходчиков, то боковые ветки в смысле толковых кадров на таком тощем пайке, что …
Прямо беда! Того и жди машинисту, загорится по недосмотру войлок в какой-нибудь буксе.
Высунулся из будки паровоза, чтобы просмотреть всю дугу тяжелого состава. На изгибе железной дороги не помешает удостовериться насчет поездного порядка.
Далеко на западе, над черным у далекого горизонта лесом, заметил несколько темных точек, не похожих на тучи. То могла быть одна-другая стайка горластых серых ворон, известных в северных российских краях.
Но и вражеские самолеты не исключались.
– Вот что, – обернулся к кочегару. – Пошуруй в топке. Когда чего, нам нужен сильный жар. Чтоб скорость быстро набрать. Мало ли, какие там летят гости.
Тот с готовностью добавил угля в топку.
Котел задышал сильней. Его стенки, а также дымогарные и жаровые трубы раскалились. Давление пара подскочило слишком резво.
– Стравливай теперь, – был обеспокоенный крик старшему паровознику, – а то как бы…
– Сам знаю, – с мрачным видом ответил машинист. – Держу максимум.
Дыму за окошком было не больше, чем прежде, вагон раскачивался не сильней, чем обычно, и Валентине без помех дозволялось предаваться своим неотвязным размышлениям.
«В последнем письме с передовой муж писал о Рокоссовском. Тот уже не одному офицеру помог с устройством семьи, потерявшей жилье. Хорошо, что командующий всегда готов организовать послание с фронта в райсовет. Чтобы там позаботились о женах и детях фронтовиков».
Резон имелся – понадеяться на поддержку больших командиров.
Однако же беспокойство не утишивалось, а возбужденно взвинчивалось, росло, будто воспаленная боль.
«О тех, кто возвращался из эвакуации, могут подумать в Москве. И как долго ждать помощи в случае чего? Пока офицер Ладейнин обратится к Рокоссовскому, пока дойдет просьба до столицы, немало пролетит дней. Где тогда жить? Может, зря поехали в Москву, не списавшись предварительно с дирекцией мелькомбината?»
Думы шли взбудораженной чередой.
Они были невоспрещенно близкие к взволнованному сердцу, от них можно было сойти с ума, если б не успокаивающий стук колес и размеренный скрип рассохшихся от времени вагонных переборок, говорящий…
Скрип этот напоминал пение запечных сверчков. Если о чем и говорил, то лишь о домашнем уюте, нешумном и очень теплом. Ни о чем более.