Затем образный ряд бледнеет, размывается. И уже видна лишь страница с типографской лесенкой строк. Постепенно всё заливается молочной облачной взвесью, которой всегда готовы поделиться Рудные горы.
К Валерию приходит… не успокоение – тревожная дрёма в зыбкости седых туманных кос.
Очнулся он, когда появилась Мартина с блюдечком в руке.
На нем по краю орнамент: малиновый фон пестрит белыми пятнышками, голубыми квадратиками, черными запятыми, а посередине фарфоровой красоты – низкая, очень широкая свеча, сотворенная из пчелиного, в темных крапинках, воска.
Ее толстый фитиль горит сильным высоким пламенем, понизу непроницаемо темно-красным, упрямо выпуклым в жарких боках. Вверху пирамидальная истонченность приобретает бледноватую окраску неспелой вишни, а завершие исходит колеблющимся фонтанчиком желтоватого дыма.
Свеча бросает блики на блузку девушки, открытую шею, на подбородок и нос, а под бровями темнота, и глаза кажутся угольно черными, невероятно огромными.
– Я принесла свет.
– Благодарю, – отвечает Валерий, пораженный ее внезапным возникновением в дверном проеме.
Блажекова ставит блюдечко на стол возле складной доски для игры в шахматы и шашки. Не уходит – ожидает, видимо, еще каких-то слов от офицера.
Одергивает край блузки. Раз и другой. В движениях нет суетливости, однако ощущается идущая от девушки волна свежеиспеченного необычного беспокойства. Ему причина… гостю не дано этого знать, сегодня ходил по городу один, не встречал в коридорах лечебницы ни Блажекову, ни ее тетушку.
«Загадка. Если нужен доклад о моих семейных обстоятельствах… Не имею понятия, почему должен давать отчет. Думается, можно помолчать. Если же здесь нечто новое, информация последует, и не мне ее подталкивать. То, что нужно, майор, будет обнародовано».
Валерий начал перелистывать страницы книги. Уважаемый Владимир Галактионович, нам с вами есть чем заняться, не правда ли?
Нет, никто не вызывал юную особу на откровенность, она сама решила поведать о всех этих делах. Вначале вместе с Марженой ловила толстощекого кота, избравшего лечебницу в качестве своего законного дома. Потом тетушка повезла длинноусого проживателя в другое поселение, за хребет не таких уж близких Хебских гор. К своей знакомой, которая могла бы неутомимого ходока приласкать, уговорить.
– Уговорить? – майор позволил себе улыбнуться.
– Переубедить. Чтоб утихомирился и не сбежал. Не вернулся назад.
Маржену сильно беспокоила кошачья привязанность к прежнему «домашнему» проживанию: для самостоятельных существ подобная привычка… она всегда слишком серьезная.
Тетушка постаралась найти убедительные доводы в пользу неотложного путешествия. Пребывание в столице расширяет кругозор, дает возможность обогатиться разнообразными познаниями, тому есть примеры, и родственница Мартины о них не забыла.
У племянницы не должно быть предосудительности, несогласия, удивления.
Можно считать Маржену хоть столичной штучкой, хоть деревенской бабкой, но… Еще с тех давних дней, когда в Праге… Впрочем, дело не столько в театре, сколько в неожиданной встрече. Однажды на Староместской площади, возле ратуши, она видела возвращающегося в свой дом упрямого театрального проживателя. А потом ратуша сгорела.
Блажекова виновато развела руками:
– Пришлось отпустить мою родственницу в дорогу.
– Случайная встреча, пожар. Тут разве есть взаимосвязь? – поверить Ладейнину в пражское последствие было никак невозможно. Пожилая женщина явно переоценивала влияние кошачьих умонастроений на благополучие Староместской площади. – Насколько мне известно ратуша горела во время войны. При чем тут всякие животные?
– Маржена уверена: если прогонять котов, то лучше сделать так, чтоб им нельзя было вернуться. Она вспомнила старые времена, деревенские сказки о проделках ведьмаков. Боится, что несчастные животные, бесконечно возвращаясь, приносят с собой не просто собственное ощущение беды.
– Тогда что же именно?
– Беду настоящую. Для всех обитателей.
– А здешний кот…
– Его столько раз прогоняли…
– Сколько?
– Много. Однако он снова и снова тут.
– Извините, Мартина. Кажется, вашей тетушке всё же не стоило доставлять упрямца в кошелке. За долы и горы. Ведь его повезли в кошелке? Или на руках?
– Пусть в кошелке. Только вижу, вы не верите. Я понимаю вас. Но Маржена боится. И может быть, не совсем уж неправа. В тот вечер, когда вы сюда приехали, был привезен один офицер. Ему стало плохо у нас. Сегодня утром, как сказали врачи, он скоропостижно скончался. Вам я могу об этом рассказать, но приказано больных не тревожить. Поэтому… вы понимаете. В чем наш проступок? У него были раны, и не выдержало сердце.
«Если вести речь о чьей-то безответственности, то вряд ли необходимо смотреть в сторону местных докторов, – Валерий опустил голову, стал машинально листать книгу. – И уж совсем не стоит воспринимать дальнюю дорогу Плицковой как неразумный поступок».
Но какой ответ дать юной особе? Раз она стоит рядом, не уходит, ждет слов далеко не дежурных? Сразу ведь их не отыщешь.
Новость ошеломительная, и надо, сбросив оцепенение, отреагировать так, чтобы все переживания были под контролем.
Ладейнин молчал нисколько не отрешенно – старался привести мысли в состояние более подходящее для дальнейшей беседы о превратностях сегодняшней жизни.
Глаза скользили по строчкам Короленко.
Вдруг – будто ножевой удар тока, и Валерий, незащищенно вздрогнув, прочитал: «…Не видно ни свободного вдохновения, ни творческого художественного полета; это не произведение искусства, а плод некоего аскетического молитвенного подвига».
Вот оно, слово самое нужное! О подвиге следует сказать! О солдатском подвиге! Сразу всё встанет на свое место.
Медленно, с трудом подыскивая доходчиво мотивированные слова, он заговорил:
– Смерть на войне не очень уж редкое событие. Если попало крепко, но выжил, то может быть и такое, что стойкому солдату, пусть он и победитель, всё равно потом аукнется каким-нибудь лихом. Так что я не подвержен паническим настроениям. Виноватых не ищу. Будьте уверены. И мне совершенно ясно, что ваша пожилая тетя не жертва предрассудков. Она просто решила помочь. Со своим пониманием строгости и доброты внесла посильную лепту. В дело наведения порядка в нашу с вами послевоенную действительность.
Мартина отступила на шаг.
Внимательно посмотрев на офицера, тихо произнесла:
– Спасибо. Мне легче стало. Я очень вам…
Повернулась и быстро ушла, оставив майору чешский орнамент на блюдечке, красноватый свет оплывающей свечи, вновь возобновившееся потрескивание электрической груши над головой.
«Ей облегчил душу. Себе помочь не в силах. Сколько лет у меня в мыслях: северный лес, через мохнатые гущи елей к Москве идет поезд, однако вместе с ним теряется след Валентины и Валерки. Если они остались живы, то все годы семья стремится добраться до города, и почему-то не получается. Выходит, это стремление имеет конечную природу. Тогда вина разума в том, что отказывается понимать происшедшее… Сейчас появится она, жуткая головная боль».
Поднявшись, Ладейнин, сунул книгу подмышку, взял было блюдечко, чтобы возвратить Блажековой, но раздумал нести – дунул на свечу.
Лучше всего теперь оказаться поближе к своей палате. Есть такая – ничуть не мистическая, вполне материальная – суровая нужда, чтобы побыстрей опустить голову на подушку.
…К несчастью, немецкие пилоты дальней авиации были хорошо обеспеченными в смысле тротиловой нагрузки и предусмотрительными – поостереглись израсходовать весь свой бомбовый запас.
Самолеты пошли на очередной заход, и уж тут Валентине и Валерке ничего не оставалось, как броситься на пол.
Может, пронесет? Пролетят мимо осколки?
9
– Сбрасывать нужно скорость, – возбужденное лицо кочегара с расширившимися, багровыми от напряжения глазами, возникло рядом с машинистом. – Я насчет угля напахался. Теперь тебе стараться. Чтоб, значит, опять промахнулись фашисты.
– Ишь, какой ловкий! Летчики тоже не лыком шиты. Сообразят, чего именно сызнова нам захотелось.
– Так ведь накроют бомбами.
– Авось, обмишурятся. Паши давай дальше.
Колесные пары под вагонами принялись бить по рельсовым стыкам в нарастающем темпе.
Шпальные решетки, не знающие регулярной подсыпки гравием уже около двух лет, сотрясаемые свирепым напором паровоза, не имеющие надежной опоры в раскисшем глинистом грунте, дрожали, ходили эпилептическими волнами.
Поезд, на всех парах убегавший от воздушного налета, качался, исходил дымом, и локомотив, в грохоте своем превосходя все децибелы, то вдруг свистел фистулой, то разом захлебывался в реве, будто очумелый от непонятной внутренней боли медведь-шатун.
Кочегар с ужасом смотрел на машиниста. Куда его несет?! Что он делает, бродяга?!
– Сейчас сверзнемся! – закричал. Ему захотелось спрыгнуть, выброситься из паровозной будки. Чтобы очутиться подальше и от проклятой своей лопаты, и от потерявшего разум старшего товарища, и от самолетов с их неистощимым запасом бомб.
Там, наверху, наблюдали за хаотично дергающимися вагонами, что с неистовым ускорением неслись прочь от полустанка.
Низкое деревянное здание, где железнодорожным служащим и пассажирам доводилось укрываться от непогоды, было разметано на куски. Это успех, но всё же не слишком большой.
Поезд спешно уходил. Позади, кажется, не оставалось ни единого уцелевшего человека, и лишь остатки строения – измочаленные, изрубленные осколками – горели по обе стороны полотна.
Груз на состав сбросили с учетом вдруг захромавшего локомотива. Но если он оказался чересчур прытким, придется учесть эту его способность.
Самолетные прицелы работали исправно. Поправка была внесена. И тротиловый груз аккуратно пошел вниз.
– Летят бомбы! – кочегар сделал движение, готовясь к отчаянному прыжку наружу.
– Торможу! Держись! – яростный крик остановил его.