Собеседник молчал, будто готовился произнести ответно-предубежденную речь, и Маржена с прокурорской настойчивостью в голосе добавила:
– Вы не имеете права меня осуждать.
Валерий в растерянности отодвинулся от строгой женщины, встал, подошел к цветной карте Чехословакии, обернулся:
– Вы меня тоже извините. В доктора всё-таки не гожусь. Нелады у самого такие…
«Вот черт! До чего неловко! Прямо хоть беги от Маржены», – он двинулся прочь, на ходу бросив:
– Надо посмотреть, не объявился ли у себя в кабинете наш с вами общий друг Томаш.
Часть З
Цветение гибискуса
1
Наверное, было кому присматривать за источниками помимо Фиалы. Но если ему вдруг захотелось понаблюдать за излечительным порядком там, где выходила на поверхность ущелья вода, минерализованная загадочными силами земного шара, что ж… кто-кто, а Прага для славы европейского курорта не предоставит безответственных эскулапов. Это яснее ясного.
Пусть у Томаша нет известности, как у знаменитого Парацельса, европейского лекаря средневековья, но зато у этого чеха есть достойное прошлое честного солдата, воевавшего с фашистами. Он не подведет Европу, имеющую боевые заслуги в войне с нацистской чумой и желающую быстрей избавиться от хвороб.
Вздохнув, Валерий сел возле врачебного кабинета в кресло, которое было жестковато, зато имело надежную спинку и крепкие подлокотники. Ждал появления своего наставника в деле поправки здоровья. Думал о всех тех недужных, что толпились у целебного источника.
«Будет вам любовь матушки Земли, четкий пользовательский порядок потребления живой воды и солидная при всем том гигиена. Военврач Фиала приглядит, чтоб не проскользнула какая-нибудь нацистская хитрость. А генерал Свобода, небось, тоже начеку: не допустит он, чтоб освободители Европы чего-нибудь тут недополучили полезного».
Поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее и надолго Вслух сам себе негромко сказал:
– Если надо ждать, подождем. Какие могут быть претензии? В непростое время живем, за порядком нужен глаз да глаз, разве не так?
Никаких соседей поблизости не увидел. Но всё-таки решил: не стоит здесь столь безадресно озвучивать свои мысли. А то как бы не пришло на ум какому специалисту, что майор Ладейнин болен много более того, что обнаружил дотошный Фиала.
И впоследствии, когда зашагал по коридору врач, когда открыл свой кабинет и впустил заждавшегося пациента, у Валерия не возникло желания слишком уж сильно распространяться насчет своих недугов, имевших характер скорее неявный, чем достаточно выраженный.
Фиала выслушал просьбу пациента.
Не сказать, что безо всяких эмоций покачал в ответ головой.
Наверное, капризом показалось внезапное появление просителя на пороге своего кабинета. Но было видно: знакомы ему кое-какие дискомфортные обстоятельства, в которых здесь вдруг оказывались фронтовики. Те самые – не долечившиеся в санбатах, испытывавшие постоянные боли и потому иногда, на посторонний взгляд, начинавшие ни того ни с сего нервничать.
Эмоции эскулапа, имевшего фронтовое прошлое, проявились скупо, однако от просителя не ускользнули и еле заметное движение головы сверху вниз, и хмурое выражение лица, и тот вздох, который сопровождал озабоченную мысль, что искала решение вопроса вовсе непростого.
О душевной ране Ладейнина он, скорее всего, не имел понятия.
Но Валерий пришел именно к нему не случайно. Верил: даже не будучи осведомленным в кое-каких делах, этот доктор досконально знал, что ему полагалось предпринимать, когда приходили больные и делились своими незадачами.
Нет, Фиала не должен проигнорировать просьбу, пусть она не совсем удобна для здешней лечебницы.
Сидя перед врачом, Ладейнин еще перед получением ответа, разрешающего все проблемы, вдруг испытал… что? Смущение, раздражение, счастье успеха? Если конкретно, то как раз нечто другое. Именно что неизвестно откуда взявшееся чувство облегчения.
Вначале он удивился перепадам своих настроений.
Ишь, как его шатает нелегкая!
Затем, покачав головой, словно сбросил наваждение – усмехнулся освобожденно:
– А может, ну ее к черту, мою просьбу?! Кажется, и не хочется уже никаких передвижек. Честное слово!
Ответный голос Томаша прозвучал с той официальной строгостью, когда назидательность предполагала значительную степень недовольства:
– Прошу прощения, но вот тут я вижу немотивированное бодрячество. Тогда как в предыдущих ваших словах наблюдалась определенная правота человека, раны которого время от времени дают себя знать весьма болезненно.
– Значит, вы полагаете, что мой приход…
– Он вполне мотивирован. Мне знаком синдром…
– Выходит, у меня, кроме всяких болячек, еще и нервный синдром?
Томаш развел руками:
– Слушайте, не надо доводить разговор до абсурда. Нет речи о вашей психической уравновешенности. Я говорю лишь об одном: мы попытаемся вам помочь, потому что лечение человека включает в себя многосторонние действия медиков. В том числе и психологического порядка.
– Понимаю. У лекарей, как у саперов и пушкарей, любят выверенную точность в действиях. Нужен результат, и он будет получен путем точных расчетов. Ваш расчет ясен. Переселение пациента должно ускорить его излечение от всяких хвороб. Спасибо.
Фортуна бывает хоть одна, хоть другая. Ее улыбка легла в основу отъезда Валерия с Чукотки в Москву. И появилась у него любящая семья, и было подарено ему, пусть не сразу, высшее военное образование.
Ее недовольный лик не означает, что радостно-лукавая улыбка навсегда готова исчезнуть. Кто сказал, что болезненная череда фронтовых ранений не сменилась победным удовлетворением в Берлине?
Но вот тебе, Ладейнин, тот поворот судьбы, когда объявляется мука неизбывная. Когда никому не объяснить, что с каждым днем тяжелее становится на душе без семьи.
Сегодня… получил выговор от доброй медицины, и не стал он добавочно огорчительным грузом, но вдруг просиял улыбкой фортуны, не поскупившейся на внимательный отклик.
Фиала размышлял вслух, сочувственно хмуря кустистые рыжеватые брови:
– Сугубо майорской палаты у нас в лечебнице, разумеется, не найти. Что можно сделать? Отыскать комнату… есть одна… та самая, что предназначена для приезжих в неурочный час… по прибытию в город офицер ночевал в ней, разве не так? Там две кровати. Они пустуют. Майор! Временного своего пристанища не забыли?
Комната была, как говорится, комнатой.
В приложении к перепадам настроения оказалась настолько нейтральной, что ничем, кроме игры солнечных лучей поутру, не запомнилась Ладейнину.
А если Блажекова с той поры начала то немотивированно радоваться, то вдруг смущаться, а то без видимой причины докладывать о подробностях жизни своей строгой тети, это…как забыть?
Спасибо, заботливая Плицкова просветила: у девушки были важные причины для подобного, не совсем адекватного поведения. Жалко Мартину, конечно…
– Как забыть? – задумчиво проговорил офицер.
– Итак, имеются две кровати с простыми байковыми одеялами, – деловито продолжал Томаш. – Одну можно предоставить в распоряжение русского майора, которому лишний комфорт ни к чему. На другую никто претендовать не станет. Никого больше в комнату не поселят. Таким образом, курс лечения у нас на водах придет в соответствии с открывшимися обстоятельствами, правильно? В прежнем темпе даем пациенту необходимую для здоровья воду, но отныне убираем ненужную психологическую нагрузку. Или есть возражения? Не молчите, больной. Нужно услышать ваше мнение.
Валерий опустил глаза. Мнение о самом себе у него сложилось на сей момент не такое, чтоб с готовностью подтверждать либо отвергать правоту доктора.
Когда врач столь отзывчив и деловит, а ты приходишь к нему, чтобы поскорее уйти, отказавшись от назревшей просьбы, поневоле ощущаешь себя если не преступником… да, очень тебе неудобно, поскольку побеспокоил человека, занятого делами, как можно судить, куда более важными.
А с другой стороны, к кому здесь было податься, коль душа не на месте?
Ладейнин, дернув подбородком, поднял глаза, и мрачный огонь внезапной боли потух в них далеко не сразу.
Он молчал, не находя слов для спокойной беседы.
Томаш поспешил сказать:
– Я вижу, вы согласны. Так что всё будет сделано в лучшем виде.
Выйдя от Фиалы, Валерий встретил в вестибюле первого этажа Блажекову.
Она подала ему письмо в кокетливом конверте – чрезвычайно длинным был прямоугольник мелованной бумаги, пахнувший духами.
– Вот. Это вам пишут.
Он посмотрел внимательно на аквамариново-бирюзовый квадратик марки с жирным черным полукружьем почтового штемпеля. Адресат отправления – пражский. Кому? Ладунину.
– Моя фамилия Ладейнин.
Хотел добавить, что не ждет писем из чешской столицы от страстных женщин, до безумия любящих аромат экзотических духов. Однако сдержал себя и выразился – хотя сердце прореагировало на почту несколькими очень сильными ударами – с тем подчеркнуто деликатным участием, на которое могла рассчитывать пражская беглянка, потерявшая в одночасье родных:
– Я еще более одинок, чем вы, Мартина. У меня в Чехословакии даже тети нет. Спасибо за хлопоты. Конверт мы отдадим Ладунину, но если что, я ваш должник. Еще раз понюхав многозначительный прямоугольник, улыбнулся и протянул его добровольной письмоносице. На его лице легко читалась мысль, пусть по скромности характера и не озвученная в демонстративной полноте:
«Надеюсь, предстал здесь достаточно обходительным, чтобы не обидеть девушку, пожелавшую самолично доставить офицеру почтовое послание».
И опять, как несколько дней назад, Ладейнин приметил, как вспыхнула, закраснелась Блажекова.
Снова принялся ломать голову: да чем же я ее смущаю?
Почему Плицкова обговаривает ситуацию касательно племянницы до странности неоднозначно – то упрощая обстоятельства, то усложняя их?
Ведь тут видится у Блажековой нечто вполне определенное.