– они для своего дела хороши. Но выйдет из строя любая нестандартная деталь – у русской ли телеги, или у современнейшей заграничной машины – и стало дело без кузнеца…
Кузьма Иванович садится на лавочку, достает папиросу, обращается ко мне:
– Знаешь, погоди-ка ты с ножом. Сейчас работы много. Вот маленько развяжусь, я тебе из пилы откую. Он и востроту будет держать, и не хрупкий. Идет?
– Идет, Кузьма Иванович! Ты не спеши…
Эх, Кузьма Иванович, ты думаешь, я к тебе и вправду за ножом пришел? Что я, в интернете, что ли, не куплю? У меня и поросенка нет никакого. Не нож мне нужен – ты, Кузьма Иванович. Повод нужен, чтобы прийти вот в эту кузницу, посидеть, поговорить с мужиками. Послушать твои истории-прибаутки. Посмотреть, как работают твои золотые руки. Вот откуешь ты мне нож, с чем я в другой раз приду?
А так – вроде по делу.
Учусь у тебя, Кузьма Иванович. Не кузнечному делу, конечно: какой из меня кузнец. Мне дай бог своему ремеслу научиться, как следует, чтоб перед людьми не краснеть…
Человеком быть учусь.
А это – наука долгая…
Александр ПШЕНИЧНЫЙ. Два рассказа
Маркиз ангелов
– Сегодня целый день по телевизору крутили «Анжелику и короля», – вечером на скамейке у подъезда сообщила мне Родионовна, соседка с первого этажа. – Раньше я его не смотрела – все было некогда. Говорят, и книга такая есть, ты ее читал?
– Приходилось, – ошпаренный неожиданным вопросом, промямлил я. – Когда мода на Анжелику пошла.
– В книге муж Анжелики еще страшнее, чем в кино?
– Да, насколько помню, он гораздо старше, толстогуб, горбат, из-за шрамов на лице одно веко полуприкрыто. Ну, и хромой, конечно.
– Мужик он хоть и хромой, и порезанный, но настоящий. Бабы таких любят. Только в жизни всё по-другому бывает. Не видели они Грышка из моего села… – со вздохом, адресованным не то мне, не то себе, прошептала Родионовна.
– Грышка? – переспросил я с любопытством.
Через минуту, обрадованная нечаянным слушателем, соседка рассказывала о судьбе человека, рожденного с нечеловеческим лицом.
Отец и мать Грышка окончили по четыре класса церковно-приходской школы и считались на селе первыми грамотеями. Их дом соседствовал с хатой родителей Родионовны. Семь братьев и сестер Грышка, выучившись в институтах, разъехались по городам и столицам страны.
В деревне из детей остался самый младший – Григорий, родившийся с увечьями на лице.
– Представь себе лицо, вылепленное из пластилина, – почему-то перейдя на шепот и помогая себе движениями рук, объясняла Родионовна. – А потом истыкай его пальцами, закрути ладонью и ударь кулаком по скуле, чтобы она набок съехала. Только глаза на месте и остались: серые-серые, но полуоткрытые. Даже уши торчали не одинаково: одно выше, а другое, загнутое – ниже.
Грышко окончил семилетку в районе и всю жизнь проработал почтальоном.
Бывало, постучит в стекло нашей хаты и бросит в открытую форточку газету, журнал или письмо. Они приземлялись на стол возле окна. Это он с отцом так договорился.
По грамотности ему в селе равных не было. Если кому нужно написать письмо, особенно деловое, то непременно говорили: «Це трэба до Грышка йты».
Мать Родионовны рассказывала, что лет за пять до войны отец задумал женить сына. И невеста нашлась – семнадцатилетняя сирота Нина. Вся ее семья в голодовку тридцать третьего года умерла. Свадьбу устроили с размахом: восемь тарелок холодца на столе красовались. А уж горилки сколько!
По предупреждению родных жениха с гостями молодым не кричали «Горько!» Но ближе к вечеру Нина пропала. Всем селом ее по яркам и сараям искали, но не нашли.
На войну Грышка не взяли, посчитали инвалидом. Когда в село вошли немцы и увидели уродца, один из них в фуражке, видимо, офицер, приказал другому застрелить бедолагу.
– Сало, яйця, курку, горилку – всэ прынесу! – орала мать Грышка, упав перед немцем на колени.
Тот махнул рукой и жестами указал матери: ее сын больше ему на глаза попадаться не должен.
В голодовку сорок шестого года Грышко похоронил отца, а еще через год-два сам чуть не умер. Из-за открытой язвы в харьковской больнице ему удалили часть желудка. После операции в палату вошла медсестра с медицинским лотком. А в нем шприцы и вата для уколов.
Вошла и охнула в удивлении, посмотрев на послеоперационного больного. Удивился и Грышко. Перед ним стояла его сбежавшая невеста.
За бывшим женихом Нина ухаживала, как за родным ребенком. Прощения у него просила.
– Я все давно простил, и зла на тебя не держу, – ответил Грышко. – Одного не пойму: зачем ты убежала именно со свадьбы? Унизить меня хотела? Полоснуть по сердцу пересудами и разговорами? Перед людьми я и так наполовину человек.
– Виновата я перед тобой, Гриша, – Нина старалась не смотреть в глаза бывшему жениху. – Больно я тебе сделала, но и меня пойми: одно дело на мужа такого смотреть, а совсем другое – на таких же детей. Хорошо, если мальчик родился бы, а если девочка? Как ей с таким лицом на свете жить? На муки их рожать? Представила их лица перед нашей первой ночью и убежала. Ничего с собой не смогла поделать.
В войну в госпитале работала, а потом курсы медсестер окончила. Замуж вышла, ребенку уже два года…
Расстроился Грышко от таких слов, но от цели создать крепкую семью не отказался. Да и мать время от времени учила сына: «Жену ищи с легкой душой: и сама выплывет, и тебя вытащит. А с тяжелой: камнем на твоих ногах болтаться будет – в ручье утонешь. Может, и попадется тебе такая женщина, ты себя не унижай».
Вскоре после болезни Грышко по делам собрался с утра в районный центр. Но автобус в тот день не приехал. Вздохнул и пошел пешком: почтальону двенадцать километров – не расстояние. Чтобы сократить путь, выбрал дорогу через соседнее село. На его окраине он догнал незнакомую женщину. Она тоже торопилась в райцентр на работу. Решили идти вместе; давно известно – с хорошим попутчиком дорога в два раза короче.
В разговоре выяснилось: неожиданную спутницу зовут Варей, ей тридцать восемь лет, детей и родителей нет, замужем никогда не была. Снимает комнату в селе и каждый день ходит на работу в райцентр.
При расставании Грышко осмелел и промолвил: «Я бы хотел зайти к вам гости, посмотреть, как живете…»
– Приходите, – ответила Варя. Договорились на воскресенье.
Дома сын рассказал матери о неожиданном знакомстве, а та в ответ: «Ты бы ее к нам лучше пригласил. Что у нее делать и на что смотреть? Живет-то на квартире».
Пришел Грышко к Варе, попили чайку, погрызли бублики и уже в сенцах пригласил женщину к себе: «Приходи теперь ко мне в гости».
Через неделю Варя пришла к Грише с фанерным чемоданчиком: два одиночества решили попробовать жить вместе.
Грышко как-то признался матери Родионовны:
– Жене я в первый же день сказал: «Варя, ты женщина красивая, а я лицом не вышел, но мне необходимо, чтобы я пришел с работы, а сваренный борщ ожидал меня на столе. За день так находишься, ноги гудят. Поесть я должен хорошо. На борщ мы в состоянии заработать. Ну и в хате должно было чисто, чтобы не приходилось краснеть перед соседями. А остальное – как получится».
– Грышко молодец: пить – не пил и Варю в руках держал крепко, – Родионовна сжала ладонь в кулак. – Вкалывал как вол и на работе, и по хозяйству, любил и оберегал свою семью. Другое дело, что хозяйкой она оказалась поначалу никудышней. Да и опыта семейной жизни не было. Откуда ему взяться? Только о себе привыкла беспокоиться, а попробуй семью обслужить. На плечах Вари в один миг оказалась старуха-свекровь, большой дом и семьдесят соток огорода. А еще кабанчик, козы, куры, вода из ставка, хворост из леса, поленья – особо не засидишься. Это тебе не одной на квартире жить.
Вести хозяйство Варя училась заново. Может, поэтому она быстро сдружилась с моей матерью. А у мамки моей за плечами два мужа и четверо детей. Батьку-то моего в войну убили.
Мать учила соседку премудростям деревенской жизни: топить еловыми шишками – их по колено в лесу, забрасывать их в печь лучше с плиты – загораются сразу и долго горят, – с одной засыпки можно борщ сварить; советовала по уходу за огородом; вместе ходили на базар – продавали овощи, молоко, сметану.
Однажды мать Родионовны осторожно поинтересовалась у Вари: «Ты уже два года с мужем живешь, а деток нет. Наверное, рожать боишься? Думаешь, что поздно? Так Мотря, что за магазином живет, своего первого в сорок один родила. А потом еще двоих…»
– Я не этого боюсь, – ответила Варя и повторила опасения Нины, первой невесты мужа. – А вдруг детки на Грышка будут похожи…
Ответ матери ее удивил и обрадовал: «Скажу тебе по секрету, Грышко должен был родиться нормальным ребенком. Об этом знали в селе четыре человека, а сейчас только я. И хоть твоя покойная свекровь приказывала не говорить никому, тебе все-таки скажу. Когда мать Грышка забеременела, муж скривился и сказал: «Зачем нам восьмой ребенок? Иди к бабе Дарке – она сделает все, что нужно. Штрыкала, штрыкала спицей Дарка, да так и не убила плод. Только лицо ребенку изуродовала.
Рожать от Грышка можешь смело. Деток, я вижу, ты любишь…»
Через год Варя родила сына. Константин Григорьевич всю жизнь работал со мной на одном заводе: я кладовщицей, а он главным инженером. Молодой такой, ученый красавец.
Председатель нашего колхоза дружил с директором завода – тот частенько приезжал на рыбалку в наше село, ну, и выпивали у председателя, конечно. Поэтому так много наших сельчан на заводскую работу в город устроились.
Помню, приезжаю я как-то из Харькова в село и вижу: сидят на скамейке мои мать и отец, а Грышко от них только-только отошел в свою хату. У всех радостные лица.
– Почему такие веселые? – спрашиваю.
– У нас двойной праздник, – отвечает мать. – Во-первых, ты приехала, а во-вторых, колхозникам пенсию назначили. Целых двенадцать рублей! Грышко только что принес.
Космические для колхозника деньги в ту пору: «А що з нымы робыты? Таки гроши! Таки гроши! Цэ ж керосина можна скилькы хочеш купуваты!»