Отец выпил по поводу неожиданного праздника; Грышка приглашал, но тот отказался. До горилки почтальон был неохоч.
Зато пел хорошо. На гитаре играл – заслушаешься. Едет на велосипеде или пешком топает – обязательно песни поет. Любил слушать Марка Бернеса по радио, фильм «Два бойца» много раз смотрел. Как-то в районном кинотеатре его три дня крутили, так Грышко все три дня пешедралом в райцентр добирался: туда и обратно – двадцать четыре километра пути.
Варе как-то признался: если бы я мог быть похожим на кого-то, то непременно на Бернеса.
Когда Грышко умер, Варя на могильный памятник прикрутила эмалированную фотографию Бернеса. Многие ее поступок одобрили.
– Вот такой сельский двойник мужа Анжелики, – подытожила Родионовна. – Хлебнул горя, конечно, но и счастливые денечки в жизни тоже были. Я по телевизору слышала: души убиенных младенцев, так и не появившихся на свет, ангелы сразу же уносят на небеса. А Грышка нашего Господь, видимо, решил испытать. Душа его еще с утробы в раю, а тело на земле задержалось.
– Да, чего только не случается в жизни, – я щелкнул зажигалкой и зажег сигарету. – Хорошую память по себе оставил ваш сосед. Прям-таки Грышко де Пейрак. Люди сделали их уродцами, а жизнь скрутила в бараний рог. Да что жизнь! Сама судьба плюнула им под ноги. Но они выстояли и даже вырвали из ее жадных рук своих женщин. Выстраданных женщин.
Ангелов дар
Хмурым сентябрьским днем в угрюмом настроении я возвращался домой после ремонта телевизора у давно знакомой пожилой клиентки. Единственный источник общения бабки тихо умер от старости.
– Денег на новый нет, – тихо всплакнула седая женщина, обреченно опустив голову.
Сквозь шорох осенних листьев и треск падающих каштанов в уши ворвалась живая мелодия украинской песни: «…сподобалась мэни, сподобалась мэни, тая дивчинонька…»
Я замер в недоумении, пытаясь понять, откуда в двух шагах от оживленного городского перекрестка звучит многоголосье народной песни?
Под навесом пиццерии за сдвинутыми столами пели семь женщин во главе с пожилой бабкой в цветастом, завязанном на деревенский манер платке. Бабка размахивала маленьким прозрачным стаканчиком с каплей водки на донышке и громко тянула песни, широко открывая рот, утыканный железными зубами: «…як сонэчко зийдэ, як сонечко зийдэ, кохання видийдэ…»
Пела не просто хорошо, а потрясающе хорошо, наслаждаясь собственным еще звонким красивым голосом.
Ей в унисон за столом вторили женщины всех возрастов, причесок и мастей.
Что-то царапнуло внутри – и таинственный голос шепнул в ухо: «Не уходи, послушай. Они ведь для тебя поют».
Я присел на скамейку рядом с пиццерией. Из тостов и обрывков разговоров выяснилось, что у бабки в платочке сегодня юбилей – восемьдесят. Дети забрали ее из села и привезли умирать в город. Мать захотела отметить день рождения в кафе – за всю жизнь ни разу в ресторане не была. А детям только лучше.
Песни то лились рекой, то сужались в ручеек, но не прекращались ни на минуту. Пели о любви – главном жизненном компасе женщин.
О той любви, от которой только горе, но о которой мечтают многие девушки у цветущего тэрэна. Пели о казаке, ехавшем за Дунай, и о его дивчине.
Пели о девушке, умоляющей мать отдать ее за того, кого она хочет.
Пели о тумане, за которым ничего не видно, о вышиванке Иванка с ямочкой на подбородке, о его тезке, вьющемся барвинком за красавицей Галей, и, конечно, о чорнявой Марусе, собирающей ягоду в саду.
Пели о чумаке, пропившем кормильцев-волов у лукавой шинкарки. И задавали извечный вопрос любимому: «Чом ты нэ прыйшов, як мисяць зийшов? Я тэбэ чекала…»
Ах, как они славно пели! Громко и слаженно – с первым и вторым голосом, даже завывание полицейской сирены на перекрестке не заглушило их голоса.
И как после таких песен не верить в любовь? Народ не может веками петь о том, чего нет.
Жаль только, что поем мы народные песни редко. Мы перестали ходить друг к другу в гости. Сначала вынужденно – в 90-х я знал многих людей, сидящих на двухразовом питании – скудный обед и такой же ужин. Какие уж гости. А потом привыкли, и сейчас откупаемся столиками кафе. Ручейки общения обмелели или совсем пересохли. Телевизор и компьютер наступили на горло живой песне. А ведь она дана нам свыше. Ангелами.
Ни миллиарды зеленых, отстегнутых нам расчетливой рукой, ни полуметровый чернозем, ни даже красота наших женщин не сравнимы с главным подарком ангелов – украинской песней. Они – лимфа наших душ; вытечет – и душа народа сморщится сухофруктом.
Через день мне позвонила бабушка – та самая клиентка с умершим телевизором: «У меня хорошие новости. Внук подарил свой телевизор, а себе купил новый – какую-то плазу. Так я на радостях даже запела».
– И какую песню, Ивановна?
– «Розпрягайтэ, хлопци, конэй…»
Михаил СМИРНОВ. Старик и облака
Рассказ
Заскрипели половицы, и донеслось покашливание. Сергей Иваныч, заложив руки за голову, заскрипел продавленной кроватью и покосился на хозяина дома, который промелькнул в проёме двери и загремел ведром, что стояло на широкой лавке возле входа, забубнил под нос, а потом принялся что-то искать на широкой полке, прибитой к стене. Сергей Иваныч покосился на старика и снова нахмурился, посматривая на блёклое небо, подёрнутое серой пеленой. Вздохнул. Он снял на лето большую веранду, где можно было бы ночевать, а в остальное время бродить по окрестностям да заниматься пейзажами, благо здешняя природа манила, чтобы её перенесли на холст. Горы и всхолмья, перелески и берёзовые колки, извилистые речушки и ручейки, а цветущие луга и поля с пшеницей такие необъятные – аж дух захватывало!..
…Он случайно наткнулся на эту забытую богом деревушку, когда сбился с дороги и долго колесил по грунтовкам, которые как раки расползались в разные стороны, пока наконец-то не наткнулся на небольшую деревню, затерянную среди лесов, полей и лугов. Он полдня просидел на пригорке. Дома там и сям разбросаны по пологим холмам. Огороды упираются в речку, что протекает позади деревни. Сонные улицы. Замерла деревня, но в то же время жизнь в ней теплилась. Вон неторопливо потрусила собака по своим собачьим делам. Остановилась возле какого-то двора, лениво гавкнула – может, здоровалась, а может, соседскую собаку пригласила на прогулку, – а потом снова уткнула нос в тропку и дальше пустилась. Загремело ведро. На улицу вышла старуха. Приложила ладошку к глазам, долго всматривалась вдаль, видать, кого-то ждала, но не дождалась, заглянула через забор в соседний двор, кого-то окликнула, но там была тишина и она снова вернулась в дом. Гоготнул гусь, но тут же смолк, когда неожиданно заорал петух, взлетел на забор и захлопал крыльями, а вслед за ним ещё несколько отозвались. Живёт деревня – это хорошо. Сергей Иваныч долго наблюдал за сонной деревней, за маревом, что нависло над горизонтом, за стайками берёз, что взбегали по горе, и за яркими всполохами рябин. К вечеру, не выдержав, спустился к крайней избе и долго разговаривал с неуступчивым ворчливым старичком, одетым в засаленные пузыристые штаны, в выцветшую рубаху навыпуск, в вороте которой виднелась толстая чёрная нить с простеньким крестиком, а на клювастом носу едва держались очки с толстыми стёклами и дужкой, замотанной синей изолентой. Наконец, сошлись в цене. Сергей Иваныч уплатил аванс. Старик сразу же запрятал деньги в необъятный карман, а потом повёл его на веранду, где в дальнем полутёмном углу стояла кровать с большими тяжеленными подушками и цветастым ватным одеялом, из которого торчала клочкастая вата. Рядом раскорячился сундучище, в таких раньше приданое держали да прятали под амбарный замок одежду, накопленную за долгие годы. К нему притулились два-три мешка с прогрызенными дырками и рассыпавшейся пшеницей. На стене, на вбитых толстых гвоздях висели старые фуфайки, облезлый тулуп, тут же громыхнул жестью брезентовый плащ – обычно такие пастухи носят – от жары спасаются да от дождя можно укрыться. А чуть наискосок было широченное запыленное окно. Свисали клочья старой паутины. Сквозь дырявую крышу пробивались тонкие лучики света, в которых кружилась пыль, поднятая стариком, когда он стал наводить порядок на веранде, сметая сор да пшеницу потёртым чилиговым веником в щелястый пол, из-под которого радостно загорланил петух, созывая несушек к обеденному столу…
– Что валяешься, мил-человек? – дед Гриша поправил очки, прошёлся по веранде, присел на край кровати, достал самосад, сделал самокрутку и закурил, выпустив ядовитое зеленоватое облако дыма. – Вторые сутки бока отлёживаешь да на облака поглядываешь. Глянь, какие погоды стоят. И облака подросли. Повзрослели, можно сказать, силушкой налились.
И ткнул скрюченным пальцем в окно.
Приподнявшись, Сергей Иваныч прислонился к спинке кровати.
– Я уж второй день смотрю, как облака растут, – недовольно буркнул он. – Мне ветер нужен, ветер, чтобы немного отогнал облака от деревни, и тогда утренние лучи солнца другими будут, а не такими, как сейчас – блёклыми и безжизненными. Едва солнце начинает всходить, едва мелькнут первые лучи и тут же скрываются за облаками, которые нависли над деревней и словно приросли к горам – ничем не сдвинешь. Может, тяжёлые, а может, ветер нужен, чтобы их чуточку отогнал, чтобы утреннее небо стало ярким и глубоким, словно умытое, а лучи будут его подсвечивать, вот тогда-то облака заиграют. Мне нужны эти лучи, чтобы наружу вытянуть свет, а сейчас…
Не договорил, удрученно махнул рукой.
– Вот те на, я думал, он облакам обрадуется. Не каждый день над нашей деревней такие собираются. Наверное, смотрят, как люди живут, как я ворчу, как ты на кровати валяешься. Смотрят и удивляются, что люди – это лодыри. Ты, мил-человек, облакам радуйся, потому что они живые, – взглянув поверх очков, сказал старик, – а ему лучи подавай. Хе-х, насмешил! Где же взять эти лучи, мил-человек, если облака не по дням, а по часам растут? Время для них настало, силушку набирают…