Давай, Гришка, давай!.. Человек не имеет права оставаться один.
Георгий КУЛИШКИН. Свидание
(рассказ)
Ромка и представить себе не мог, что такие поезда ещё где-то бегают по рельсам. С мамой он дважды ездил в Крым, встречал и провожал бабушку, гостившую у них. Там были новенькие вагоны с холщовыми дорожками вдоль проходов, которые злили его, путаясь в чемоданных роликах. А здесь пахло неопрятными людьми и даже на вид всё было липким – и поручни, и столики под окнами, и реечные деревянные диваны.
Нет, Ромку ничуть не удручала неряшливая ветхость состава, совсем наоборот. Здесь позволительно было то, чего ни в коем случае не разрешили бы в поезде обихоженном и присмотренном. Например, распахнуть двери в тамбуре и нестись, стоя на подножках, задиристо подставляя себя встречному ветру.
Смекнув, что техника попригляднее служит на магистральных направлениях, а старенькая докатывает свой век по тупиковым веткам, таким вот, как эта, что ведёт к колонии, в которой сейчас мама, он с интересом разглядывал прокопченные борта и бурые кровли. Но не мог знать, что копоть, въевшаяся в покраску и во все стыки и крепления, является исторической реликвией, памятью по чаду из паровозной трубы.
Потому что никогда не видел паровоза. Они вымерли ещё до его, Ромки, появления на свет.
Нелепо и спрашивать, жалел ли он маму. Жалел до слёз. Но жизнь без мамы, когда сам себе голова и никто тебе не указ, была несравнимо заманчивее той в одночасье канувшей в небытие жизни под маминой рукой. С мамой было как в тех вагонах с ковриками. Во всём надлежало оставаться благовоспитанным паинькой. Без мамы – как здесь – сорванцом на подножке и ветру.
– Вот ты где! – вышла в тамбур Света, старшая сестра.
Он покосился неприязненно и с норовом отвернулся, заранее отмахиваясь от поучающих наставлений.
– Держись покрепче! – зная, что он не послушается, потребуй она вернуть его на место, только и сказала Света.
И тоже осталась на площадке. Едва скользнув взглядом по уходящей мимо местности, она смотрела на сомнительной чистоты его руки, впившиеся в поручни. И на рубашку, пузырём раздувшуюся у него за спиной. И на жилистую, высокую шею, в которой уже угадывался юноша, на упругие волосы, торча вздымаемые набегавшим воздухом.
Почему-то вспомнилось, что его волосы, если припасть к ним лицом, едва уловимо и остренько пахнут муравейником. И она ощутила щемящую нежность к этому неслуху, о котором с исчезновением мамы некому больше думать и заботиться, только ей.
Буровато-зелёные железные ворота цветом напоминали обшивку вагона, в котором они ехали. Справа от запертой наглухо калитки в воротах чернела кнопка, прикрытая от осадков резиновым лопушком, какие крепят на черенок, чтобы бить мух. Светлана опасливо коснулась кнопки и отдёрнула руку, испуганная трезвоном, грянувшим по ту сторону ограды.
Отворила женщина в синем берете и в форме, похожей на форму железнодорожницы. С полуслова поняв сбивчивое толкование Светы, скупо кивнула, приглашая войти. Что-то повелительное, обязывающее подчиняться было в её безмолвной мимике.
Миновав путаный коридор, они попали в комнату с четырьмя столами по углам и стульями, стоящими визави у столов. Заразившись, должно быть, немногословием провожатой, они, долго дожидаясь маму, помалкивали и старались не прошуметь, двигаясь.
В первую секунду мама увиделась чужой— какой-то неузнаваемо простенькой в сравнении с её привычной внешностью и очень постаревшей. На её лице не было косметики. Как не было и её домашней причёски. Ещё сбивал с толку невообразимый на ней чёрный рабочий халат с бязевой белой нашивкой на нагрудном кармашке, помеченной её и их, детей, фамилией. Целуя их, тиская Ромку, она старательно улыбалась. И робко, с виноватой пытливостью заглядывала им в глаза.
– Как ты? – спросила Света, когда они уселись, невольно отделившись от мамы столом.
– Нормально. Привыкаю помаленьку, – ответила она скороговоркой, чтобы спросить:
– Вы – то как?
– Что с нами сделается! Слава богу, не маленькие.
Ни ей, ни им не хотелось говорить обо всём тоскливом и тягостном, постигшем и мать, и детей, и они помолчали, ответив друг другу общими словами.
Тогда дочь тронула пакет с передачей, заговорила, будто оправдываясь:
– Мы не знали, что взять, что нужнее. Ты пишешь «не вздумайте» и «ничего не нужно», а нам и спросить не у кого, что передают…
– С ума сошли?! Меня же тут кормят, а вы там – на какие шиши?
– Я работать пошла.
– Господи, а учёба?
– Перевожусь на вечерний.
– А работать – куда?
– На пятый ЖБК. Там готовые плиты перекрытия, колонны и ригеля, чтобы скорей набирали прочности, поливают водой. И я с помоста из пожарного шланга… Полью всю площадку готового и бездельничаю, пока просыхает.
– Надо же! И кто тебя надоумил?
– На практике там были. Туда и пошла.
– И взяли?
– С руками оторвали. Никто почему-то не хочет. А мне даже забавно. Ромик два раза прибегал – пострелять из моей пушки.
– Понятно. Желающих нет, потому что платят копейки. Не носите сюда ничего! Мне вас повидать… А это заберёте домой, вам нужнее. И я подала заявление, чтобы, какие крохи заработаю, – вам переводили.
– Ничего мы домой не понесём! Сама посуди – ну, дикость же, несуразица какая-то!
– Ладно! – нашлась мать. – Давайте тут вместе покушаем. Давненько мы не сиживали за одним столом!
И потёрла ладонью о ладонь – таким знакомым детворе её жестом над праздничной сервировкой. А Ромке бросились в глаза бледные, будто бы полуживые её руки без маникюра.
Не имея под рукой ножа, кольчатую колбасу они разламывали, как разломили и свежий пахучий батон. Сестра ноготками ловко сняла кожицу с колбасы, подала очищенное Ромке. Тот угрюмовато принял и с настроем крепко проголодавшегося мальчишки отхватил зубами копчёной вкусности, сопроводил откушенное хлебом.
Угадав, как он голоден, мать сказала лишь:
– Руки давно мыл?
– Мыл! – буркнул он, подгибая, припрятывая чумазые пальцы.
– Чудо ты моё! – сорвано шепнула она, пригладив его вихры и пережидая колючий ком, застрявший в горле. Думая о предстоящем свидании, она посчитала нужным сказать им: «Простите меня, деточки!» Но слова эти никак не ложились на душу.
Она всё ещё не могла смириться с тем, что наказана сама и так наказаны её дети за то, что делалось и делается всеми, связанными с системой, в которой она трудилась. Делалось и делается ежедневно и ежечасно. За то, без чего не бывает и быть не может её вчерашней работы. Кто-то позарился на бойкий бизнес вельможного собственника их страховой компании, которого лично она и в глаза-то никогда не видала. И последовала проверка, а затем и дело – на неё, ничтожную офисную сошку. А вот чего она действительно простить себе не могла, так это отчаянной отповеди, вырвавшейся по адресу судьи. Та на разные лады знай себе вопрошала. Вопрошала чисто патетически, не требуя ответа, лишь восклицая:
– Как вы могли, нет, ну как вы могли систематически, изо дня в день обкрадывать государство и доверившихся посулам вашей конторы людей?!
И она спросила встречно:
– А кто бы меня держал на этой работе, не делай я, как заведено? Вы же видите,что это не я – это моими руками. Я никогда ничего не имела, кроме зарплаты!
– И не уволились, не ушли оттуда?..– прозвучало с умудрённой усмешкой.
– Но мне же – мне одной тянуть двоих детей!
И жизнь её была сломлена именно после этих слов. Она почувствовала это сразу же, тогда же, и знала наверняка, что судья в душе приговорила её точнёхонько в ту минуту, точнёхонько после тех её слов. Приговорила мстительно. Потому что принимала чрезвычайно болезненно встречные укоры. Те из них, которые бывали справедливы и говорили ей в лицо, что она, судья, в сущности, поставлена служить палачом.
– Ты сумочку-то поперёд себя держи, – в ответ на Светино «спасибо» и «до свидания» бросила женщина в форме, выпуская их за калитку. —Тут у нас… Смотри да оглядывайся!
Внутри станционного строения к приходу состава скопились люди. Погода портилась, обещающий стать затяжным дождик настоятельно попросил всех с платформы. Минут за десять до поезда из ниши между двумя кассами позвал звучный голос:
– Пирожки! Пирожки!
И повеялогорячей выпечкой. Казалось, что не зов, а именно этот дух, заворожив, повлёк к себе ожидающих. В гурьбе, стеснившейся у соблазнительной корзины, не опомнившись, очутились и Ромка со Светой.
Усатый дед, из первых, кто купил, при отсутствии передних нацелился куснуть боковыми, но вынужден был воздержаться – сглотнуть набежавшие слюнки. Света, забыв, что это невежливо, не могла отвести от него глаз и потянулась за деньгами. Наощупь, как тянутся впотьмах и спросонок за чашкой воды на ночном столике, она поискала рукой сумочку и, не найдя, глянула себе подмышку. С плеча сзади и спереди свисали хвостики отхваченного чем-то невероятно острым ремешка.
– Ой! – вскрикнула она. – Ой! – повторила, в отчаянии показывая повернувшимся к ней людям осиротевший ремешок.
Торговица то ли виновато, то ли раздосадовано увильнула взглядом, пробормотав:
– Раззява…
И стала отсчитывать сдачу, которую должна была отдать покупателю.
Справа и слева зазвучали досужие вопросы, в которых угадывалось там сочувствие, а там – смешок.
– Как же ты так! – с укором, будто никто иной, а только она и виновата, беззубо жуя, прошамкал дед, на которого она минуту назад так опрометчиво загляделась.
Но вот заслышался скрежет тормозящего состава, и люди дружно заторопились к подкатывающим вагонам. Какая-то женщина мимоходом указала на двери с табличкой, подсказав:
– Милиция! Или как их там теперь…
Света метнулась было туда, но её с возгласом: «А поезд?!» – удержал Ромка.
– Но у нас же ни билетов, ни денег, ни паспорта! Кто нас пустит?!
– Объясним, попросимся. А нет – зайцами! – не сдавался он.
– Какие из нас зайцы, – чуть не плакала она. И решилась: – Нет, заявим куда следует и попросим помочь!