В итоге, при всей моей незаинтересованности в учебе, я вскоре стал едва ли не лучшим учеником в классе (зубрилу Аню хвалил каждый учитель). Все уроки мне казались скучными и ненужными. Кроме одного. На занятия по истории я ходил с огромным желанием. И вовсе не потому, что был без ума от изучения биографий разных правителей и знаменательных дат. Мне просто хотелось в очередной раз увидеть любимую учительницу. Мария Александровна была самим совершенством – красивая, умная, тактичная, стильная, вкусно пахнущая…Однажды, сидя на ее уроке, я думал: «Существует мнение, что нет человека без недостатков. Если это так, то мне очень интересно было бы узнать, какой же есть недостаток у нее».
В отличие от других предметов, историю я учил с большим усердием. Не то чтобы мне хотелось слышать от учительницы похвалу в свой адрес, – просто не хотелось заставлять ее переживать лишний раз. Когда кто-то из моих одноклассников не мог дать ответ на ее вопрос, она хмурилась, а я готов был растерзать глупца.
В один из осенних вечеров мой отец уехал в соседнюю деревню, чтобы купить там у какого-то фермера недавно родившегося теленка. Я же пошел гулять по деревне. Все мои мысли в тот момент были обращены только к одному человеку – Марии Александровне. Наверно, даже землетрясение не смогло бы отвлечь меня от них.
Лицо моей классной руководительницы всё время стояло у меня перед глазами. Чтобы я ни делал, как бы ни чувствовал себя, я всё время думал о ней, только о ней. Я вдруг понял, что я погибаю из-за любви к ней, что я прямо-таки истаиваю, причем так медленно, что сам не замечаю этого. И все-таки наступит день, когда я до конца растаю, – как снег по весне, и умру. А причиной моей смерти будет болезнь под названием любовь. Может быть, я даже стану первым человеком в мире, умершим от любви.
Я стоял на берегу реки и думал обо всем этом, когда увидел идущую по мосту Олю с банкой молока в руках. Одноклассница помахала мне рукой. Я подошел поближе и спросил:
– Кому несешь молоко?
– Твоей любимице, Марии Александровне. Она берет у нас молоко по средам и пятницам.
– С чего ты взяла, что она моя любимица?
– Ну, перестань. Я же вижу, как ты на нее смотришь, как стараешься на ее уроках…
Глупо было доказывать обратное. Слишком много улик было против меня.
– Ну, она же старушечка для тебя, – сказала Оля. – Кстати, у нее завтра юбилей, двадцать пять лет.
– Двадцать пять? – удивился я. – Она выглядит старше, на тридцать.
– Еще бы. Говорят, она каждую ночь плачет по мужу. Она его очень любила.
Распрощавшись с одноклассницей, я отправился домой и стал думать, что подарить Марии Александровне на ее юбилей. В итоге решил, что она достойна большого букет роз. И стал собираться в ближайший магазин, что находился на краю деревни. Там, я знал, всегда продавали цветы.
Уже выйдя из дома, вспомнил, что для такой покупки нужны деньги, да и немалые. Вернулся в дом. На мое счастье, на столике в кухне лежала стопка купюр. Я пересчитал их: там было десять тысяч рублей.
Засунув деньги в карман куртки, я побежал в магазин. Продавщица уже закрывала его, ибо время было позднее, но я уговорил продать мне букет роз.
– Сколько же роз тебе нужно? – спросила женщина.
– А сколько я могу взять на десять тысяч?
Женщина выпучила свои большие голубые глаза. Конечно, не каждый день в ее магазине люди покупают цветы на такую сумму.
– Одна роза стоит сто рублей, – наконец, опомнилась она. – Значит, ты можешь купить сто роз.
– Отлично, соберите букет из ста красных роз!
Букет получился такой большой и тяжелый, что я еле донес его до дома. Там меня ждал разгневанный отец. Едва я вошел в кухню, как он подбежал ко мне и заорал:
– Где деньги?
Я задрожал. Мой отец никогда раньше не повышал на меня голос, никогда не смотрел на меня так злобно. Я не узнавал в этом озверевшем человеке своего доброго, спокойного папу.
– Ишь ты, цветы, – хмыкнул отец. – Кому ты купил их?
Несколько секунд в комнате висело молчание.
– Учительнице, – с трудом выговорил я.
Отец зашагал по комнате взад-вперед. Потом остановился возле меня и, уже немного остывший от гнева, произнес:
– Ладно, порадуй свою учительницу. Но теленка, очень хорошего теленка мы теперь купить не сможем.
Я положил букет на пол и, встав перед отцом на колени, заплакал и закричал:
– Папочка, прости меня!
– Ну-ну! – прорычал отец. – Встань немедленно. Ты думаешь, я ничего не вижу, ничего не понимаю? Любишь ты ее, всем своим маленьким и чистым сердечком любишь…
Утром, когда уроки еще не начались, я побежал в кабинет истории, застав Марию Александровну за выставлением оценок в журнал. Она сидела там одна и, увидев меня с огромным букетом роз, ахнула:
– Паша, для кого эти цветы?
– Для вас, – улыбнулся я и протянул учительнице букет.
– Нет, – замотала она головой и отвернулась к окну. Но через мгновение снова повернулась ко мне. – Паша, я не могу принять такой дорогой подарок. Не могу. Подари их лучше своей маме.
– У меня нет мамы, – пробормотал я.
– Нет мамы?.. бедный… Что ж, хорошо. Раз уж купил, приму твой букет.
– Спасибо, – обрадовался я. – В следующем году подарю что-нибудь не такое дорогое.
– В следующем году? Боюсь, что в следующем году меня уже здесь не будет.
– А где же вы будете? – испугался я.
– Через два месяца я выйду замуж и уеду в город.
Глаза мои мгновенно набухли слезами. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, умереть – только не жить с осознанием того, что я больше никогда ее не увижу.
Через два месяца к нам в школу пришла другая учительница истории, пожилая полная женщина с пучком на голове. А Мария Александровна уехала. Люди в деревне говорили, что она вышла замуж за старого вдовца, который ей в отцы годится.
Потом я много женщин встречал в своей жизни. И в каждой из них пытался найти ту красавицу с печальными глазами.
Иван МАРКОВСКИЙ. Сюда я больше не вернусь
(повесть)
Перед окном квартиры большого города стоит человек. За окном он видит окна таких же квартир, видит спешащих куда-то людей, машины… Но человек ничего этого не видит. Он видит село, село своего детства…
Село Печёрка, дымящее в небо печными трубами где-то среди возвышенностей Салаирского кряжа, примечательно было тем, что в нем было сразу три государственных учреждения: детдом, дурдом и курятник. Были, конечно, ещё и сельсовет, и школа, и совхозная контора, и почта, и магазин… Но все эти учреждения к вечеру пустели, жизнь в них прекращалась, и постоянная жизнь была только в этих трёх вышеназванных учреждениях.
Конечно, дурдом в государственном реестре не назывался дурдомом, а назывался интернатом для душевнобольных или домом инвалидов. Но попробуй переубеди наш косный народ – и интернат в селе упорно называли дурдомом. Не станем и мы изменять народной традиции, хотя жизнь постоянно вносит свои коррективы, новации и номинации.
Дурдом из трех государственных учреждений появился в селе Печёрка последним и возник с укрупнением сёл. Сначала «дураки» были рассредоточены по малым селам, по одному-два на село. И «дураки» были селянам не в тягость – кто-то накормит, кто-то напоит, кто-то рубашку постирает, да и они, «дураки», у кого дрова поколют, у кого огород прополют. Но затем было объявлено укрупнение сёл. И малые сёла начали вливаться в большие. И «дураки» из малых сел, до того бывшие при деле в народной жизни и, главное, по одному-два на село, незаметные, влившись в одно село, стали заметными, и их тоже были вынуждены «укрупнить», собрав в один дом, который в народе и по сей день называют «дурдомом».
Противоречий между детдомом и дурдомом больших не было. Противоречия чаще возникали между детдомом и курятником и, случалось, обострялись до того, что в детдоме появлялся сам директор совхоза, и всех выстраивали на линейку. На линейке затрагивались многие вопросы. От вопроса: кто лазил за яйцами на совхозный курятник до вопроса: что делать?.. как дальше двум государственным учреждениям жить? А что курятник является государственным учреждением, на этом настаивал сам директор совхоза. Директор также предлагал свою версию, или концепцию, сосуществования: «Те яйца, что вы находите за курятником, ваши. Но в курятник ни ногой».
Но тут же от противоборствующей стороны вставал вопрос: «А курицы, что за курятником, наши?..»
Нет, курицы не ваши.
– А может, они вывелись уже за курятником из тех яиц, что на нашей территории?..
– Курицы за оградой курятника совхозные, и за всякую убитую курицу понесёте ответственность по всей строгости закона, – чеканил слова директор совхоза Печёрки.
Но это решение было не обоюдным, а односторонним, волюнтаристским. И вопрос о курице и яйце так и оставался до конца не разрешенным и разрешался скорее по воле Провидения, чем по воле директора совхоза: иногда курице, вышедшей за ограду курятника и углубившейся в лес, и удавалось добежать обратно до дырки, шмыгнуть за спасительную ограду курятника и остаться живой. Иногда же пущенная из лука стрела или точно брошенный томагавк «индейца» обрывали эту жизнь на бегу…
Да, противоречий у курятника с детдомом было больше, чем у детдома с дурдомом. Во-первых, дурдом находился на отшибе, километрах в двух от села. Во-вторых, дурдомовцы для детдомовцев большого интереса не представляли. За исключением, пожалуй, одного – Сани Портнягина. Была ли Портнягин фамилия Сани или кличка, никто не знал, да никого это и не интересовало. Для всех он был Саня Портнягин и всё. Саню Портнягина знали не только в селе Печёрка, но и за его пределами. Знали даже в районном центре. И когда печёрские мужики появлялись в райцентре, останавливались в «Доме заезжих» и на вопрос заезжих из других сел: «Откуда будете? « – отвечали: «Из Печёрки», то в ответ обычно произносилось: «А-а!.. это у вас там Саня Портнягин есть?..»
– Есть… – отвечали печёрские мужики, как бы приосаниваясь с именем Сани.