Так прошла неделя. Мы с Володькой советовались: может быть, переложить наш снаряд на противоположный край штабеля? Но тут наступили теплые безоблачные дни бабьего лета, и печные трубы дымить перестали...
Ясная погода не принесла ясности моей душе. Наоборот, в ту пору я ощутил первые сомнения.
Подумалось как-то: а что, если мы не рассчитали заряд и он угрохает старуху? Или ее больную сестру?
„Да не угрохает никого! Только печку тряхнет!" — успокаивал я себя. Но у опасливых мыслей есть свойство: появившись однажды, они словно въедаются в мозг. И скоро мне стало казаться, что старуху разнесет в клочки наверняка.
Нельзя сказать, что я жалел свою обидчицу. Но все-таки... А главным образом я жалел себя. И Володьку тоже. Каково нам будет жить на свете, если до конца дней будем помнить, что угрохали человека (пускай даже ведьму и злодейку).
По словам взрослых, у меня было „чересчур богатое воображение", и я отчетливо представлял похороны старухи. У ворот ее дома (с выбитыми стеклами и обугленными рамами) стоит молчаливая толпа. В руках у многих венки и букеты. Раздается заунывное пение, из ворот выносят длинный черный гроб, над краем которого — крючконосый бледный профиль с серыми космами и выпуклыми веками закрытых глаз. Но даже сквозь пелену век я ощущаю бельмастый взгляд старухи. Мы с Володькой в сторонке от всех жмемся к забору и боимся смотреть друг на друга и на людей...
— Доигрались, — горько шепчет Володька.
И это еще не самый худший вариант. Может случиться и так, что милиция догадается, кто виновники зловещего преступления. И тогда... Нет, нам с Володькой ничего, наверно, не будет — с третьеклассников какой спрос? Но ведь за маленьких отвечают взрослые! И что, если маму, как год назад дядю Митю, отведут в здание суда, окружат часовыми с наганами и прочитают приговор?...
Конечно, я твердил себе, что никто ничего не узнает и не докажет. А страх внутри меня твердил другое...
Сказать об этом Володьке я не смел. Ведь он так старался устроить партизанскую операцию! За мою обиду хотел отомстить! И теперь, конечно, не простит мне отступничества. Сочтет дезертиром и трусом. Открыто, может быть, и не скажет, но презирать в душе станет обязательно.
Володькиного презрения я не перенесу...
А тут еще — вот уж одно к одному! — взял я в библиотеке и разом прочитал „Пиковую даму". Детское издание — крупный шрифт, цветная обложка, большой формат. На обложке — игральная карта со знаком пик и портретом дамы. Ну, дама как дама. Но потом, приглядевшись, я обнаружил, что дама она — только в верхней части карты. А в нижней — перевернутый портрет старой графини! И, естественно же, графиня — копия старухи.
Этого еще не хватало! Значит, она будет мне являться по ночам, как графиня являлась Германну?
Во всех этих событиях мне начала чудиться суровая закономерность. Я в то время много думал про судьбу (о которой часто, вздыхая, вспоминала мама). И теперь мне казалось, что замыслив суровую месть, я пошел против судьбы. Ведь, скорее всего, именно она тогда в саду наслала на меня старуху.
Сама ведьма была, конечно, зла и несправедлива. И заслуживала мести! Но что, если старухой водили высшие силы, которые хотели ее рукой воздать мне за грехи?
За какие?
Ох, было за какие.
Хотя бы за краденую монету. И за то, что постоянно врал маме, будто сделал все уроки, а на самом деле, не сделав и половины, убегал на улицу. И за то, что, получивши после долгого стояния в очереди семейный хлебный паек, съедал на ходу привесок, а дома невинно Говорил: „Не было". И за трусость, когда девчонки прыгали в кучу песка с пристройки, а я не решался, а когда, наконец, решился, икал после этого целых полчаса „как обморочный петух“ (по словам Галки). Да, если вспоминать все, ,с ума сойдешь...
Так я мучился целые дни, с утра до вечера. А иногда и ночью... Впрочем, не все время. Иногда тревога отпускала меня, и казалось, что все мои страхи пустые и дело кончится легкой встряской печи —,как задумано. Так этой ведьме и надо! Но потом сомнения возвращались.
И я не выдержал!
Однажды днем, когда старуха ушла из дома, я снова прокрался на ее двор. И стянул со штабеля проклятое полено!
Я сбежал с ним в лог, чтобы там уничтожить смертоносный снаряд.
Я презирал себя и со стыдом думал: „Что будет, если узнает Володька? Он ведь такой догадливый!" Но в то же время было на душе великое облегчение.
Оставалось решить: что делать с поленом?
Сперва я хотел закопать его на глинистом склоне. Но тут же подумал: а что, если склон размоет дождем, полено кто-нибудь найдет и сунет в печь?
Старуха-то — она хотя бы виновата передо мной, а тут пострадают совсем невинные!
Пустить полено по ручью куда глаза глядят? Но опять же — вдруг кто-то выловит?
Оставалось одно — утопить.
Нелегкая эта задача — утопить полено. Попробуйте сами — поймете. Но я справился в конце концов. Отыскал на ближней свалке чугунное колесо от тачки, примотал его к полену обрывком проволоки и бултыхнул все это хозяйство в ручей. На самом глубоком месте.
Может, и сейчас, через сорок с лишним лет, лежит оно там — сейчас, конечно, пропитанное водой, безвредное...
Домой вернулся с ощущением тихого счастья. И на радостях показал язык портрету графини на книжной корке.
Показал... И опять задумался.
Выходит, старуха осталась в этом деле победительницей? Злорадной и торжествующей. А я — по-прежнему — побитый, оплеванный, противный сам себе. О том, что все-таки не побитый, спасшийся, я в тот момент не помнил вовсе. А когда вспомнил, легче не стало. Наоборот. Ведь получилось, что я дважды обманул Володьку. Сперва, когда сочинил про свою боль, а потом — украв и утопив полено. А он-то от души помогал мне! И жалел. И доверился, рассказал, как тетка тогда, на пруду взгрела его. И как он орал, бедняга...
„Нет, не орал, -- подумал я наконец. — Это он сочинил, чтобы утешить меня. А на самом деле он нс пикнул бы, только стиснул зубы. Он выносливый и смелый. Нс такой слабак, как я, который боится соседских собак, Лильки с Галкой, темноты в ночной комнате, трескучих гроз и незнакомых мальчишек. Вот уж я-то обязательно бы верещал от души, если бы старуха меня не упустила...“
Неужели правда верещал бы? Неужели я уж вовсе ничтожный?
А если бы я оказался на войне? Если бы попал в лапы к фашистам и они из меня вытягивали бы военные секреты? Не всегда ведь советские танки приходят вовремя, как в рассказах Володьки про Витьку Морковкина. Неужели бы я не выдержал и стал предателем?..
Ну, что это за паршивое такое устройство — человеческий мозг? Не успеешь избавиться от одних гложущих мыслей, как тут же другие!
Значит, я в самом деле могу сделаться предателем?
Двое суток этот страх нс отпускал меня. И я уже начал мечтать, чтобы судьба послала мне новое испытание. Такое, чтобы я мог убедиться в своей твердости.
Но что, что? Не набиваться же снова к старухе в гости?
И я наконец догадался, что. Страшно сразу сделалось, все жилки ослабли. Но я знал — обратного пути нет. Я все решил для себя неумолимо. И отправился на двор, где играла в чику Эдькина компания.
Галка и Лилька увязались за мной. Мы были в очередной ссоре, и девчонки ехидничали:
— А мы, Славик, скажем твоей маме, что ты пошел играть на деньги. И она поставит тебя в угол!
Это была невероятная глупость. Никогда меня мама не ставила в угол! Презирая девчонок своей мужественной спиной, подошел я к игравшим. Рюха как раз бил железной шайбой по стопке пятаков.
Я встал над ним, унял сердцебиение и развязно сказал заранее приготовленную фразу:
—- Здравствуй, бедный Рюха, ни пера тебе, ни пуха...
Эдька, однако, не разъярился. Только зыркнул через плечо:
— Опять приперся, мамин цыпленочек. Че надо? Играть все равно не пущу, у тебя денег нет.
— А я и не играть. Я на тебя поглядеть.
Он удивился. Встал. Приятели его дышали опасливо и выжидающе. Эдька сказал слегка озадаченно:
— Че на меня глядеть-то? Не кино.
— Почти что кино, — заявил я, обмирая от собственной наглости. — Эдик Рюха — два слоновых уха.
Эдька был и правда малость лопоух. И намеков на это не терпел. Размышлять — с чего это вдруг смирный соседский Славик так охамел — он не стал. Раз! — и моя рука за спиной.
— Ах ты козявочка! У кого слоновые ухи?
— У... тебя...
— Ух ты! — Боль железным стержнем вошла в локоть и плечо. Я брякнулся на колени. Эдька пыхтел: — Сейчас заплачешь. А ну, говори: „Эдик, больше не буду!" Говори: „У меня у самого ухи...“
Я сцепил зубы.
— Говори... — Это я слышал уже сквозь звон в ушах. Сквозь немилосердную муку.
Господи, да разве можно терпеть такое? Сейчас я заору. Еще только секундочку. Еще чуть-чуть... Звон стал сильнее, а потом наступила мягкая тишина, и я стал спасительно проваливаться в эту тишину.
Однако совсем я сознания не потерял. Раздался пронзительный визг. Эдькины пальцы разжались. Я завалился на бок и видел, как Галка с лицом, перекошенным от визга, лупит Рюху кулачками по плечам и по башке. Тот закрыл голову. Отскочил.
— Психованная, да? Че сорвалась?
— Гад! Ты ему руку сломал! Ты за это... в тюрьму!
— Сама такая! — заорал в ответ Эдька. Он слегка пришел в себя. — Это твой папочка в тюрьме сидит! Спекулянт!
Раздался новый визг — Лилькин. И теперь они уже с Галкой вдвоем набросились на Эдьку — с бешенством диких кошек.
И грозный Эдик Рюхин был бит двумя рассвирипевшими девчонками на глазах у всего честного народа. Так бит, что с ревом ударился в бега.
И вмиг рухнула мощь и слава диктатора.
А меня подняли и повели на свое крыльцо, как раненного героя. Ласково уговаривали потерпеть. И я терпел, только брызги сами летели с ресниц.
Рука, к счастью, оказалась не сломана и даже не вывихнута. Правда, до вечера болели плечо и локоть, но, конечно же, сильнее боли было чувство гордой победы. Выдержал, не сдался!
Я чувствовал, что теперь, пожалуй, Смогу наконец смотреть на Володьку без внутренней робости, как равный.