По договоренности жить стал у дяди.
Дядя Коля, Николай Петрович, брат матери, с теткой Фросей жили одни: дочь их уехала с мужем в город. Родственники выделили Сергею отдельную комнату: в доме с пристройкой у них три.
Когда Сергей объявился, в деревне сказали: „Парень-то Корчугановых приехал. На своих ходит*1. Когда Сергей переулком спустился к И не купаться, в деревне сказали:
„А вытянулся как! Да красивый. В мать. Глаза ее. Вот сказывают, когда сын в мать — счастливым будет. А счастье в снегу осталось. Руки-то у него как? Не присматривались?"
Когда узнали (у тетки Фроси соседки всегда на карауле), что Сергей на баяне играет, в деревне сказали:
„Чего только бог не выдумает. Че бог-то? Парнишка с мала играл. И как выходит? Прям по правде. Ухажерка-то его, Надька, как? Сережка, говорят, в клуб направление взял, а она там заведует. Да давно это они по-ребячьи дружили. Матери-то их разругались".
Когда Сергей стал ходить в клуб, в деревне сказали: „Парень-то изрос. Улыбается, а неподступный. Грамотный, говорят, стал. Еще учится. Переживает.
Надька тоже форсиста".
Дядя Николай Петрович, парторг колхоза, приходил обедать домой. Он жалел племянника, но нс знал, о чем с ним разговаривать, осознавая, что тот в его участии не нуждается.
Поев, дядя заглядывал в комнату Сергея.
— Смотрю, а ты не шибко любишь играть хорошую музыку: песню какую или вальс. Одни вариации у тебя. Это ж надо такое терпение.
— С самого утра, — встревала тетка Фрося.
— Вон Кузнецов, — сообщал Сергей, — баянист такой был. Лучший в России. По десять часов в сутки играл, чтоб технику не потерять. А Плисецкая сказала: если я не тренируюсь день, то свой брак сама замечу, если неделю — заметят учителя, а если месяц — заметят зрители.
— Ну уж это не жизнь. Любому скотнику легче. А работа его для мужского дела поважнее. Ты, Сергей, сам-то про свою профессию, что скажешь?
Сергей медленно застегивал баян.
— Я тебя не сбиваю. Твое дело...
Николай Петрович старался не обижать племянника. „По глупости попал и перемалчивает беду". „Приехал с дипломом. Вроде парень серьезный".
Николай Петрович дома, и Сергею легко.
А тетка Фрося с утра: „Сереж, ты готов? Все на столе".
А на столе картошка толченая, молоко, банка простокваши, огурцы соленые. Уважительная. Заботливая.
А когда дядя Николай уйдет, она — никакая.
Начнешь играть: воду из колонки принесет, громко дужками брякнет.
— Сереж, ты бы перерыв сделал, так голова от шума раскалывается.
Встрепенется Сергей помочь:
— Да ладно, я сама, а ты своим занимайся. Вот была бы вместо тебя девчонка, полоть бы подмогла. А ты че, никуда не сходишь: дома и дома.
И как бы она ни крепилась — и от занятий не оторвет, и нс спросит ничего, и замечаний не сделает, а как в магните — неудовольствие в ней накапливается.
Сергей закрывался в комнате, прижимал баян, приникал к его дыханию и слышал, как она чертыхается и гремит посудой.
И трудно ей не делать ему замечаний.
Сергей видел, что сердце тети Фроси распухло в неприятии.
— Ваши-то, что говорили, не думают сюда переезжать?
Освободившись от дел, Сергей старался найти себе работу в хозяйстве — ее не было. Лето. Ни дрова не надо колоть, ни уголь носить. Сергей маялся.
Так он прожил полтора месяца.
Однажды утром вышел из дома вместе с Николаем Петровичем, сказал:
— Дядя Николай, старый сельсовет пустует. Нельзя мне там комнату получить?
— Ты что, Сергей, обидел тебя кто? Тетка, может, что не так сказала? Ну это их дело говорить. Она и на меня когда нашумит.
— Ничего она не говорит. Только я живу у вас и как-то ни к месту. Извожусь. Занимаюсь, а будто ничего не делаю. Я и правда ничего не делаю. Но когда один, мне легче, а так стыжусь и вас, и себя.
— А что мать с отцом скажут? Ты же не чужой. И места у нас хватает. Ты мне посочувствуй.
— Поговорите с председателем. И я никому не буду мешать, и мне никто.
— Смотри. Сам-то я с твоими родителями объяснюсь. Но от деревни нехорошо.
— А в деревне и так говорят, что я баяном тетку Фросю из избы выжил. Поговорите...
— В одной половине там учитель с женой живет, другая правда пустая.
Дядя помолчал.
— Ты на нас не обижайся. Может, не угодили. Затруднишься если, возвращайся. Ведь рядом. К зиме.
Сергей переселился в дом бывшего сельсовета. Трудно ли? У него всего-то: кровать, постель, тумбочка, стол, кастрюля, сковородка.
Тепло в летней комнате с сенями. Окно большое. Во дворе полынь выше плетней. На стороне учителя большие кусты черемухи уже с зелеными и пыльными от дороги ягодами. В огороде цветут подсолнухи.
Вечер. Над деревней грозное небо. Высоко несутся рваные облака — багровое и черное кипение. Все там растреплено. Величественно надвигается давящий полог, а крыши в горячечном закатном цвете. И кажется, что новые шиферные крыши отражают свет, а тесовые в сизой ржавчине гасят его. Налитые темной медью, они дают поиграть кровяному свету на моховой зелени у пазов. Движущаяся рваная темь и ясное свечение крыш. Ворочается сине-багровое небо, а окаченные солнцем избы плывут навстречу. Какой-то дурной вечер.
Каждая изба, знакомая Сергею, встречает своим полем: присматривается и провожает. В каждой в. окнах свое ожидание. Кто ты? — спрашивает изба. — Куда ты? — спрашивает другая.
За огородами на новой улице из стандартных домов с комолыми крышами этих вопросов к Сергею нет.
Старый клуб, высокий и одноэтажный, из заветренных и темных бревен, с нахлобученной тесовой крышей греет деревню при закатном солнце теплым сиянием.
В клубе сегодня дискотека под магнитофон.
Сергей помнил Надю с последнего прихода ее в больницу, коленки ее в трикотажных рейтузах, подбородок над кружевным воротничком, детское, какое-то школьное желание невзначай задеть и смотреть долгим взглядом.
У Сергея за три года уединения накопилось много этих примет. Они разрослись до болезненного и нежного чувства, и он думал, что у Надьки они тоже живы. И чувства ее, чувства уже не школьницы, а какие-то женские и пугающие.
Он вызывал в себе память о ней: тепло лица в пуховом платке на морозе, случайное касание груди, сдавленной форменным платьем, доверчивую неподвижность губ.
Странно, три года назад эти прикосновения не тревожили, а вызванные памятью, оживали, помнились, пока он держал их в долгие минуты сосредоточенности и недоуменно замечал, что при этом колотится его сердце.
А встретил он ее в клубе первый раз не одну: рядом были Ира Воронина и Сашка Ерохин. Сашка учился в Новосибирском электротехническом институте.
В колонках на сцене вздыхала магнитофонная запись ансамбля Бони М.
В клубе, горели яркие лампочки.
Надя увидела Сергея, вспыхнула.
— Здрас-с-с-те, — сказала она.
— Здоров, — сказал Сашка, уверенно встряхнув руку, отстранился и поторопил кого-то.
— Начали.
Сашка бойкий, деятельный. Видно, что он крепко внедрен в клубную жизнь.
Надька изменилась. Длинноногая, с тяжелой прической. Волосы ее падают на плечи и на лицо. С лица резким движением она их сбрасывает, они опять сползают на глаза и глаза сквозь них прорезаются как через тын.
Надя захвачена Сашкиной энергией, его шумом. Сияет. Вся в деле, в празднике.
На появление в клубе Сергея бегло прореагировала: глянула кокетливо и не обрадовалась — некогда.
Нади школьницы не было — была другая, и этой Наде Сергей был не нужен.
Он с Ирой Ворониной — она библиотекарь, — сел в глубине зала.
А на сцене в ярком свете Саня. Сцена в проводах.
Саня работает с аппаратурой: подключает к розетке магнитофон, регулирует колонки. Удовлетворившись их звучанием, берет электрогитару, черную, взблескивающую лаком, наверно, самодельную, проходится по струнам медиатором, и клуб наполняется резким, металлическим звуком.
Что-то Саню в этом звуке не устраивает. Он разворачивает по краям сцены колонки — направляет звук и опять сдергивает со струн медиатором ноющие ноты. Снимает с плеча, приставляет гитару к стене — значит, настроил фокус.
Потом у края сцены устанавливается микрофон с вынимающейся головкой — все как надо.
Пощелкал клавишами магнитофона, включил.
Надя пыталась ему подсоблять — больше мешала и то и дело сбрасывала с лица водопад волос.
И вот Саня снова взял гитару, посерьезнев, отстранился в глубину сцены, а Надя бойко сняла головку микрофона, поднесла ко рту.
И когда Саня заиграл, она начала петь в такт мелодии, подкачивая себя в коленях, и, отводя микрофон, кружилась, заворачиваясь в шнур. Платье вскидывалось и пеленало бедра. В деланной непроизвольности Надя успевала высвободиться из петли шнура и, приостановившись, снова начинала, приседая, подкачивать себя и улыбаться.
Голос ее был форсированным.
Надя имитировала известных певиц, изображая раскованность.
Дитя телевизора. Наверно, всем нравится в деревне. Особенно восьмиклассницам.
Надя, возбужденная, тяжело дышала. Она в легких туфельках, У нее длинные и ловкие ноги.
— Походишь, — сказал Сергей.
— Что? — спросила Надя, учуяв подвох. — Похожу на кого? — необходимо ей было сию минуту узнать. Она не понимала еще, плохо это или хорошо — походить.
— На настоящую певицу. Нет, сразу на всех певиц, — похвалил Сергей.
— Продолжи еще, — настороженно приказала Надя.
— Походишь, походишь...
— Гад ты, — крикнула Надя и убежала в боковую дверь. Обернувшись, выпалила: — Я не буду петь, пока этот...
Надя была заведующей клубом, Сергей направлен в клуб художественным руководителем. Значит, вместе работать. А он так начал. Отношения сразу не заладились.
Они составляют планы культурно-массовой работы при уборке хлеба. Особенно активничает Сашка.
— Я не штатный работник, но деревне нужен как воздух, так, товарищ директор. Я аккумулятор идей. Вы мои единомышленники. Среди единомышленников я реализуюсь. Невоплощенные идеи накапливают отрицательные эмоции, приводят в стрессовые состояния, а мне это ни к чему.