се их чувства.
„Пусть враги задохнутся от злобы,
В предсказаниях сходят с ума.
Но советские хлеборобы...
Нет. Че-то тут не добираю. Размер не тот.
Но великим трудом хлеборобы...
Вдохновенным трудом хлеборобы...
Но заполнят зерном хлеборобы...
Государственные закрома.
Тут вступает третий пионер. Музыка не нужна — разрушит неожиданность. Так... Первый заканчивает словами:
Но заполнят зерном хлеборобы
Государственные закрома...
Второй как бы его перебивает:
Чтобы родину прославить,
Надо вам еще прибавить!!!
Дальше третий:
Наготове, в любую погоду,
С закаленною волей в груди...
На широкий простор погляди...
Нет, лучше так:
Наготове, в любую погоду,
Пусть поля заливают дожди,
Вместе с партией, вместе с народом,
Коммунисты идут впереди!!!“
— Ты что, — встряла Надя. — Про партию-то зачем? Колхозники не все же коммунисты? А если на комбайне кто будет беспартийный?...
— Чокнутая. Без этого нельзя. Не пропустят. Идеологии надо побольше. А то сразу резанут: „Идеологически не выдержано". Вот отчудила! А поди еще комсомолка? Ты пиши, пиши... Чем больше про социализм, тем вернее. Они это любят. Сразу отметят. Ну дает!... Ты где живешь-то? Пиши... Мы образцовый сценарий творим. Его на мелованной бумаге отпечатают. А тебе премию дадут... С медалью на кофточке будешь ходить.
— Ой не могу!... Сашка, ты очумел...
— Государственную...
Сашка полез на рожон.
— То ты не знаешь, за какие произведения премии дают. Возьми толстые романы, наложи на них нашу „рыбу" и увидишь, что весь этот набор там есть. А концовка...
Сашка опять отстранился от трепа, переключился на творчество.
„...Пусть поля заливают дожди,
Вы всегда впереди...
Вы всегда впереди...
И рветесь вперед!
Славит партия вас, славит партия вас
И народ!
У мужиков слезу эти слова выжмут. Вот посмотришь. Только бы девочка это с большим чувством произнесла. Но этому надо ее научить. Подрепетировать; Это уж тебе, Надюха. Видела, как детишки на кремлевской сцене надрессированы? „Славит партия вас и народ! Все...“
Сашка сел на диван, откинулся на спинку, будто сбросил груз, обмяк. И залюбовался тишиной.
Сергей представил Сашку в институте среди студентов, его раскованность, и увиделась ему его жизнь там.
Сергей знал, что в городе, в котором учится Сашка, на ежегодных поэтических вечерах электротехнического института выступают писатели, ролики своих приветствий присылают известные поэты всего Союза. Институт в эти дни бурлит. Он наполнен интеллектуальной энергией. И в этой возбужденной духовной субстанции пребывает Сашка. Во всеобщей эйфории Сашка со всеми на равных. Он утверждается в своей исключительности.
Наполняется самоуверенностью. У него даже появляется зоб особого превосходства над другими как у голубя дутыша.
В деревне Сашка свою избранность показывает обособленностью от сверстников и стойкой привязанностью к оркестру, который организовал.
Как только он приезжал на летние каникулы, был все месяцы в деле. В это время из деревянного клуба в березах долетали громкие звуки электрогитары.
После окончания электротехнического Сашка будет хорошим радиоинженером. Энергичным хозяином.
Надя старательно по детски переписывала сотворенный сценарий и светилась. Она была во власти талантливого текста и под обаянием поэтического Сашкина дарования.
— А смотри... — Надя на чем-то споткнулась. — Тут что-то вроде лишнее...
„Но советские хлеборобы...
Но великим трудом хлеборобы...
Вдохновенным трудом хлеборобы...“
Сашка встрепенулся, вскочил с дивана, наклонился над Надей.
— Н-е-т... это проходные строчки, зачеркнутые. Ну... как у Пушкина в рукописи. Остается одна: „Но заполнят зерном хлеборобы...“ Поняла?... А здесь на полях легким росчерком пера я нарисовал бы профиль с локоном.
Надя убрала со лба отбившиеся пряди. Они падали на глаза. Сашка подставил под них ладонь, стал придерживать. Надя сдула их и не отстранилась. В промежутках поэтического вдохновения они привычно играли.
Сергей видел, как Сашка упивается произведенным впечатлением от надиктованного „сценария" и понимал, какое единение возникло между ним и Надей. Сергея они не замечали. Их наработанному обоюдному возбуждению он был не нужен. Они вместе — в радостном родстве.
Пока Сашка наговаривал „рыбу", пока Надя записывала, Сергей смотрел на Сашку и думал: „Притворяется он или такой есть?" „И искренне ли верит в серьезность выдуманного спектакля?"
— Когда мне текст дадите? — серьезно встрял в разговор Сергей. — Я над ним тоже должен поработать, на голоса разложить.
— Ну да... Надьк, ты это... Размножь, — поддакнул Сашка.
— Я в сценарии ремарку что-то пропустил: мне как, быть при бабочке? Это я найду. Галстук перекрою. Детские голоса хорошо ложатся на баян. А вот там, где слова подобраны высокие, где главная патетичность, я включу оркестр. Ты как, Сашк, на поле без усилителя своим оркестром напряжение главных слов вытянешь?
— Оркестром?
— Ну да...
Слово „оркестр" Сашку насторожило. Он стал всматриваться в лицо Сергея.
— Значит, из советского сплава атланты..., — сказал Сергей. — Это у нас все по-правде, что ли? — спросил Сергей как бы у всех троих.
Надя тоже почуяла что-то недоброе, повернулась к Сашке.
„Понятно. Эта им теперь только и дышит".
— Пошляки же мы. Два фарисея и фарисейка.
Заявление это прозвучало неожиданно. Сашка с Надей кажется подумали: „Свой же человек сидел рядом в комнате. Вместе все сотворяли и вот..." И Сашку как подбросило.
— Че ты все косоуришься, мудрец? Приехал тут... и выпендривается со своим баяном...
— Возникает... со старой телегой, — с готовностью продолжила Надя.
— Я смотрю на тебя сквозь зубы, сказала мне ты, — отметил Сергей, чем как бы закончил Надину реплику.
— Ну правда, — поддержал Сашка, — Че уж кривиться. Чем хвастаться. Баян твой. Неужели нс ясно... На старье ты сориентирован. Пряхи...
Сарафаны... Ф-о-л-ь-к-л-е-е-е-р! Народный ансамбль. Пузатые мужики в красных рубахах... топчутся вокруг девок. У мужиков пузы выпирают через пояски. Хлопают ладошками по ляжкам, а бабы взвизгивают:
Литятутки, литятутки, литятутки два гуся!
Литятутки, литятутки, литятутки песня вся!
Искусство народное! И телевидение все это на экраны прет. Люби эту „литятутку“ и все тут. Приехал... Надьк, как ты сказала... Точно... „телеги" реанимировать. Ну... е...
Сашка забормотал неразборчиво, зло матерок в себе задавил.
У Нади все на души ликует. Будто это она такие слова Сергею выдала.
— Конечно, конечно... Ну не любите вы баян — это я понял. Ну не современен я. Топчусь здесь возле вас. А вот ты на гитаре обалденно играешь. Правда же?... И современно!... Ну, видно же по тебе. Кто этого не понимает — дремучий. Необразованный просто. Ведь так, Надя? Я вчера слышал ваш разговор. „Рок. Хеви-металл. Пресли. Макаревич! Нет — это „Секс пистолз" Страмлера. А ты слышала наш городской рок-ансамбль?
— Ой, мне что-то эти ребята не нравятся. Злые. Зубами скрежещут.
— Это же эпатаж.
— Ну все равно — неприятные.
— У школьниц вокруг вас от благоговения дыхание останавливалось. „Знают! Сколько знают!". Правда же знаете? Только ведь, Саша, играть-то ты на гитаре не умеешь. А над баяном уже измываешься. И песен деревенских уже не любишь почему-то? Хотя ни одной из них не знаешь. Ну раскорячиваешься ты при гитаре... Деревенских девчонок в стадо сбил. Ты сильный какой-то. Гитару громкую схватил и оглушил всех долбежом. Деревенских ребят в армию теперь не возьмут — медицинская комиссия забракует. Ты у них слуховой аппарат разрушил.
Сергей сам удивился тому, что не боится все это высказывать Сашке с Надей. Легко как-то чувствовал себя после их обоюдного негодования. Главное — не было обиды.
— А меня сейчас вы взяли бы и убили за. то, что сказал, как мы изгадились... Вон и над комбайном поиздевались... Куплетики под него заготовили. И с ними к нему вылезем. А если он и правда расчувствуется и слезы у него на глазах выступят. При пыли-то... При ветре... Слова сочувствия при усталости дети скажут — расплачешься... И залезет он после нас в свою кабину и опять пойдет грохотать по валкам до темна... а мы... с хохотком — домой. Теперь сравним — какой он и каковы — мы. Н-е-с-о-п-о-с-т-а-в-и-м-о... Интересно живем, ребята — „Други игрищ и забав". Интересно... Не глумиться бы нам над людскими душами. Раздергаем себя и не соберем... Уж не обижайтесь... Я по доброму хотел... Ведь это я все сказал и про себя тоже.
Сергей ушел. Такой у него был вечер...
„А ведь это я для нее маячу здесь, задираюсь, завожусь".
„Но ты же все видел, — убеждает себя Сергей. — Не обманывай себя... Ну не нужен ты здесь, не нужен здесь... Не нужен"...
Утром Сергей слушал деревню.
По дороге проехал трактор. „Беларусь": шум его быстрый и легкий. Поднятая пыль прошла мимо окна — Сергей почувствовал ее сухой запах. Рассохшееся окно все запахи улицы пропускает.
Черемуха в палисаднике уже начала поспевать и вся в пыли. Притронешься к сизым крупным ягодам и под пальцами обнажится глянцевая чернота. *
За дорогой напротив у ивовой изгороди около водопроводной колонки кричат пацаны. Колонка — выставленная на метр из земли толстая труба. В ней тонкая, качающаяся труба с краном. Ребятишки, отвернув вентиль, пустили воду. Она хлещет по плоскому камню, вросшему в землю рядом.
Ребятишки дерутся за кран. И, перекрыв ладошкой тугой напор воды, веером окатывают друг друга. Струя разбрызгивается на животах и лицах. Слышны крики и шум сдавленной струи.