— Лучше бы я не слышала про вашу столешницу. Никогда ничего не боялась, а теперь в пустую избу одна не зайду. Буду озираться на каждый угол. Кто-то же расколол стол. Треснул-то он как?
— Разломился по живому, — следом подтвердила Дуська. — И широко так разошелся.
— Вот мы жили и жили в неведении, будто так и надо. А наука сейчас доказывает, что нас окружают какие-то силы, о которых мы и не догадываемся. И силы эти в самом человеке тоже есть. И человек, наделенный ими, может, например, на расстоянии снимать у других боли. А по телевизору у тысячи людей убрать все недуги и рассосать все шрамы, какие у них были. И прикосновением руки к голове избавит больного от тяжелой хвори. А еще... приборы сверхчувствительные японские в темноте обнаружили, что вокруг головы человека существует свечение, аура. Раньше-то люди ее видели. Думаете, почему на иконах-то у богов светлые круги нарисованы? Значит, это явление было, виделось. А еще ученые доказывают, что за землею наблюдает кто-то с неба из космоса. И вся жизнь земная небом управляется. Это значит, что большие глаза откуда-то на нас смотрят.
И посылает космос на землю своих учителей.
И выполняют они на земле свою роль.
Тут она вспомнила свой разговор с Сережкой, когда лежала голая, чуть не улыбнулась при этом, но улыбку сразу загасила.
— А что я про Сергея Корчуганова слышала... — Тут Людмила сделала паузу, знала — надо наметить значимость наговору. — Бабка Насонова рассказывала. Говорит: пришел он... Сначала-то я ничего не почувствовала, пришел и пришел... Мальчонка Натальин... Потом, смотрю... Нс знаю, с чего началось: оглянулась кругом, а в комнате светло так. Отчего — не поняла. Он про дверь спросил: дескать, кто красил? Девчушки, говорю. Посмотрела... и краска светлее кажется. Он тогда про гармонь-то и спросил. Я и пошла за ней. Не знаю, почему — легко ее достала. До этого-то не могла к ней подступиться. Заставлено все шибко было. А тут — принесла. Взял он ее. И заиграл... Не помню я себя. День этот не помню. Показалось мне, что Семен рядом. С ним я... разговариваю, вижу его. Что хочу, то он для меня и играет, Семен-то. Вроде как бластилось это мне. Сыночек, — захотелось мне: „На пол упала ограда. И ты возвратился ко мне". Он и сыграл. Все, все, что хотела — исполнил. Когда опамятовалась, глаза-то открыла, а это Сережа. Сидит молча. Гармошку обнял, как Семен мой. Сидит и плачет вроде. Сережа, — говорю, — это твоя гармошка. Живи с ней на свете, сынок. Не теряй се голос. Это они поют, ушедшие. Он и взял. Тяжело так. А взял. А у меня в комнате свет был. И сейчас есть... Какой парнишка... Уважительный! Бог его послал... Вот что бабке Ульяне привиделось.., — значительным голосом подытожила Людмила. — А еще, говорят, Иван Ярыгин, как повеситься, призвал к себе Сергея и разговаривал с ним и последние свои слова ему передал. А какие слова Иван Ярыгин сказал последние, — говорит его жена, — тот не открывает. Скрытный. Вот, бабоньки, — актерски закончила Людмила, — что я слышала. И не хорошо, Евдокия Петровна, о Корчуганове судили. Обозвали. О нем плохо говорить нельзя... Бабка Ульяна увидела, что он „вестник". А я думаю: он у вас, может, пришелец. Он, может, и есть потусторонний. От него флюиды исходят. Он „знаменье" на землю принес, космический код.
Молодец я, — похвалила себя Людмила. — Религиозное словцо ввернула. — Эта старуха своим языком всю деревню заколебала. Ей надо на всю катушку выдать... — А вы так... Ведь это откликнется... Вам в избе-то одной жить. А в ней кто-то есть. Присутствует... Это доказано наукой. Присутствует, присутствует, — задавленным причетом выдохнула Людмила. Это она у деревенских баб подхватила или где вычитала, не помнит.
И обыденно перевернулась: — Бабка Шура, молоко-то я у вас дождусь?
Эта свиристелка в штанах... Наговорила. Лахудра беспутная. Ведьмачка. Все вслед смотрела...
Евдокия Баталова легла спать и все думала: накинула ли крючок в сенях? Накинула. Помнит, как нашарила его рукой в темноте, опустила бородкой в петлю. Или это вчера было? Проверить бы... Темень-то какая... А через всю избу надо проходить. Мимо телевизора, мимо стола, мимо... там он лежал. Все кажется — доски гроба и сейчас белеют. Стол этот треснутый надо вынести. Пол там просел у самого порога — щель образовалась. Занавеска шевелится — вроде как кто ее трогает. Что это я так подумала? Та шахтерка настращала. Че накинулась?:.
Евдокия лежала, а сверху в окнах двигался ветренный свет потухающих зарниц. Появился натужный шум — медленно продвигалась машина по избитым колеям. Свет ее фар через окна блуждающими экранами плавал по стене. Потом он от головы прополз через стену, отразив в ярких квадратах переплеты рам с четкими ветками и размытыми будыльями подсолнухов и пропал. Как кино оборвалось. После него стало еще темнее.
Ей хотелось, чтобы этот свет, из окон еще побыл перед глазами. В ярких экранах ей виделась живая жизнь. Но машин больше не было.
Что ж я уснуть-то никак не могу? Что ж сон-то не идет? Не идет. И тяжело-то как. Будто на грудь кто давит. Наваливается. Глазами вперился.
Она вдруг реально ощутила живую прислоняющуюся тяжесть и что-то приближающееся к лицу. Она поняла, что лежит с открытыми глазами, что стоит их закрыть, как сразу увидит перед собой темное чужое лицо. И она уже боялась его. Не хотела видеть. А тяжесть все сдавливала и сдавливала и не давала вздохнуть, шевельнуться, крикнуть. Ее кто-то живую цементировал. Она кричала, но крика не получалось. Он был задавлен. И все-таки сопротивлялась... И боясь, открыла глаза и лицо сразу отпрянуло в мрак к потолку, растаяло и тяжесть от рук и тела отступила. И она подумала осознанно: никого не было. Так что-то я... И только закрыла глаза, тяжесть и темное лицо снова навалились, сковали, высасывая силы. Да что же шевельнуться-то я не могу?
Она всколыхнулась с усилием, сбрасывая оцепенение.
Я же знала, что никого нет.
В полусонном сознании она помнила, что открывала глаза и видела только пустую темноту. Никого же нет... Нет... — помнила она, уже засыпая.
— А я, — отчетливо сказали ей.
— Ктой-то?
— Я.
Этот голос она слышала хорошо и не боялась его. Только не понимала: в сознании она или все это представляется ей во сне.
— Кто я-то?
— Душа твоя.
— Душа. Какая душа? Души нету.
— А я. Ты же меня слышишь.
— Душу придумали.
— Нет. Она есть. Вот же я.
— Человек умрет — все с ним сгнивает. Я же учила. В четвертом классе.
— Не отрекайся. Никуда ты не спрячешься. Я жива... — сказал знакомый голос.
— Ты же Сережка Корчуганов!
Она ясно увидела его лицо.
— Ну вот... ты же Сережа, — сдабривая голос, отметила она. — Чуть не испугал, анчутка.
— Недоразумение... Я твоя душа... Душа...
— Нет ее, нет, души-то. Все выдумки.
— А откуда же я все про тебя знаю?..
— Что знаешь, что знаешь? Все знаю про себя я только одна.
— Надеешься все утаить?
— Я про себя живу.
— Не утаишь. Я знаю — ты несешь зло. За это с тебя спросится.
— Я правильно жила... Что ты, Сережа. Хоть у кого спроси в деревне.
— Деревня под твоим гнетом. Все сплетничаешь... И в деревне все радости погасила.
— Напеть-то можно.
И меня обманываешь? Я над тобой дежурю... Я контроль твой... Помнишь, как мать к снохе сбагрила лежачую? Сама не работаешь, а сноха-то доярка — домой к одиннадцати ночи возвращается. Ты пришла к ней, вроде как мать проведать и при деревенских бабах давай из-под ног матери простыни выдергивать. Глядите, мать без догляда бросили. Вот нечистюля, вот нечистюля! Простыни месяц не стираны. Прям черные. Ты крикушествовала, чтобы сноху унизить. Ой неумеха! Надо так мать запустить больную.
А как после рыдала сноха? Как поклялась не пускать тебя на порог. Как сказала решительно мужу своему: пока буду жить, в избе нашей ее ноги не бывать.
И неподвижная твоя мать, пролежавшая полтора года, умерла не у тебя, а на кровати у снохи. Чужая женщина из-под нее горшки выносила.
— Она сама попросилась. То ли я ее куском попрекнула. Мать-то меня не объела бы...
— У чужих она умерла легче... К могиле-то ее тебе трудно подходить...
А еще...
Тебе не простится, что муж твой от стыда изошел. Умер, но так себя и не оправдал. Перед деревней не отмылся. А у тебя ума недостает перед ним повиниться. Он пришел... Помнишь?.. Он пришел из армии...
Андрон Баталов пришел из армии еще до войны. Высокий. Независимый. С открытым взглядом. В хромовых сапогах. В длинной шинели, полы — в пол, подпоясанный кожаным ремнем с блестящей пряжкой со впаянной звездой. В фуражке с рубиновой звездой над лаковым козырьком. Он подходил здороваться — мужики распрямлялись навстречу, поднятые вниманием. Деревня пребывала в торжественной гордости: ей казалось — она причастна к герою. Он, ее сын, с действительной пришел. Мужчина. Воин. Нашенский. Надежный. Андрон Баталов был вежлив, красив. Организован. Вышколен Красной армией. Неделю щегольски ходил Андрон по деревенским улицам — гостевал. Праздный. Вольный. А когда снял шинель... Озорно, весело и зло начал работать в колхозе. На конной косилке сваливал пшеницу. Бабы, радовавшиеся тому, как ровно умеет он сбрасывать с крыла срезанный и сбитый пласт, не успевали связать за ним свой рядок, а он уже гнал по второму кругу. Они со взбитыми платками, разгоряченные, громко обругивали заполошного парня. Потом уж на ругань не хватало сил. „Загнал совсем!"
Лошади мокрые, очумевшие от хлестких окриков мальчишки-коногона, пахнущие потом, с пеной в паху и дикими глазами, почти в забытьи рвали постромки вдоль стены налитой колосом пшеницы. А потом... Заголосили бабы. И поехали на телегах с набитыми мешочками мужики на войну. Провожала деревня мужиков до крайних изб. И почернели сугробы. И замела черная поземка по деревенским улицам. И сразу подобравшиеся, построжев глазами,, поехали деревенские бабы за дровами, за соломой. Начали вывозить из продуваемых дворов смерзшиеся глызы - сами скотницы, сами доярки.