Витька согласно кивнул.
-—А ты сумел бы?
Витька не ответил. По свойски узнавая Сергея, он чувствовал за собой право не включаться в никчемное и очень уж не ребячье дело.
— Петь не охота?
Витька радостно признался: не охота. Помотал головой.
— Да иди... Попробуем.
И Витька разохотился, когда Сергей включил его в потешное занятие. Он без напряжения расправился со всеми звуковыми манипуляциями.
Не может быть!?. Велосипедист. Гаечник. Потенциальный колхозник. Механизатор широкого профиля, забалованный, самокатами, раскурочивший десятки заводных машин, хомячок с голой шеей без шарфа, Витька Карелин был музыкально чуток, был талантлив. У парнишки безукоризненный слух: он не знает, что ,в нем заложен точный звуковой орган, еще не тронутый, незадетый и не слышанный никем — яркая нераспечатанная сила.
Сергей испугался этого открытия: неужели такое может быть? И „ЭТО" может быть не замечено, упущено, загашено.
— Отдохнем, — сказал Сергей абитуриентам, отставляя баян. — На сегодня хватит: и так долго мы с вами пели. По домам. Но сначала я вас запишу. Так чьи вы?..
Домой ушел вместе с ребятами.
Вечером пошел к своему однокласснику — трактористу с „Кировца" Юрке Карелину. В честь Юрки поднят и трепыхался на ветру у правления выцветший флаг. Никто около него не останавливался и лица на него не поворачивал.
Юрки дома не было.
— Он в мастерской, — сказала соседка через ограду.
Сергей пошел в мастерскую. Это на краю деревни за огородами на берегу озера. Сергей никогда там не был: строили ее уже без него.
Машинный парк. Железобетонные столбы в траве. Вдоль столбов культиваторы, „Беларусь" на спущенных колесах. Узловатые стебли полыни проросли сквозь колеса сеялок.
В мастерскую просто не пройдешь — на дороге между панельными стенами застойный.водоем: значит, через эту лужу к мастерской на тракторах пробиваются.
Цепляясь за обрызганные плиты, соскальзывая с глиняной кромки, Сергей выбрался на площадку.
В полутемной мастерской стояли комбайны и в дальнем углу „Кировец".
„Ну рабочее место у Юрки! Ну мастерская! Ангар для „Шатл“. А почему без окон? Могли бы и света побольше дать".
На земляном полу на промасленном полотне детали разобранного узла от трактора. В сумраке, подлезая под неудобные зоны „Кировца", стучал ключом Юрка Карелин. Увидев Сергея, подошел, хмуро подал неиспачканное запястье руки.
— Один, смотрю. Как в такой темноте видишь? Лампочки-то от карманного фонаря прилепили...
— Все равно ни хрена не делаю.
— А подкручивал что-то. На ощупь, что ли?
— Время тяну. Жду. Друга общего. Я ему, дохляку, голову назад заверну. Сто раз перекручу.
— На кого ты так?
— Есть тут один... Механизатор... Я коробку скоростей разобрал. Разложил на положке. Шестеренку одну размололо — запаски нету. Пока разбирал, пока сновал туда-сюда... Подхожу — нету одной детали на положке. Куда делась? Знаю — здесь была. Даже помню, как лежала. Я ее раз десять уже протирал. Исчезла. Е-л-к-и... Ни хрена себе... Вспомнил, Колек заходил. Он увел. Около крутился. К цыганам за бутылкой собирался. Пятерку сшибал. Он... В любом доме найду. Весь его чифир через задницу выдавлю.
— Ты уж не сразу... Сначала обыщи. Шестеренка-то большая поди. Может, ее в карман и не спрячешь. Окажется это не Колек, а ты поспешишь...
— Дурак ты, — засмеялся Юрка. — Дурак... а не лечишься... Зачем пришел-то?
— Расскажу по дороге.
И пока шли, Юрка все не мог забыть украденную шестеренку, все не мог унять злость.
— Он уже вчера заведен был... — сообщил Юрка и чему-то неожиданно улыбнулся. — Стояли мы кружком. Колек травил. Собрались, говорит, втроем выпить. Я, Петя Ларин и Попелуха. Стали скидываться. Роемся по карманам: у кого оказалось мелочи двадцать копеек, у кого пятьдесят. Карманы вывернули — набрали рубль с чем-то на красную. Выпили. Петя говорит: постойте, я сейчас. Ушел и принес пол-литру белой. Выпили. Попелуха говорит: подождите, мужики. Ушел — вернулся с „Московской". И эту выпили. Я смотрю — моя очередь. Пошел и... тоже бутылку купил. Тогда хватило...
Юрка, хотя и рассказывал, шагал легко. А Сергей рядом не идет-поспешает. Кидает его на обмороженных ногах от выбоины к яме. И занят он больше не разговором, а дорогой.
Вот и учились вместе. Вот и на свет явились в один год. И заорали о своем приходе на одной улице и хватили одного и того же воздуха. И босиком весной друг к другу бегали, чуть снег сойдет. Мать Юркина отогревала обоим ноги на русской печке. Юрка зажимал руками пальцы ног, прижимал к горячим кирпичам под телогрейкой, верещал и качался от боли как тренер Киевского „Динамо" Лобановский, когда его команда проигрывает. И вот идут два ровесника по своей улице. Один тракторист — надежда деревни, ее коренная опора, высокий знак в отчетной обойме на районных совещаниях. В его честь трепещется флаг у конторы. На „Доске почета" приклеена его фотография.
Другой - притулившийся сбоку к нему, цепляющийся за свою улицу, пригретый деревянным теплом ее изб, перемешавший душу свою невесть откуда взявшимися чувствами и изболевший ими над книгами, музыкой, собранной миром во все века, измучившей и что-то ждущей от него. Идут два ровесника и несут каждый свое.
— Я зачем тебя искал-то... — сказал Сергей. — Сын твой ко мне приходил со своими невестами... Ты знаешь, что у него две невесты? Я его прослушал... И что хочу сказать... У вас в роду кто-нибудь пел? Ну — бабка твоя? Дед твой? У жены кто из предков? Ты знаешь, что Витька твой музыкальный мужик? Что у него -безукоризненный слух. Он без труда повторяет самую сложную музыкальную фразу. Что это — явление уникальное. И ты должен... немедленно... ехать в город и покупать ему пианино. И пока не поздно... он должен...
— Серега, — покладисто остановил Юрка, — ну добро бы по пьянке ты эту туфту гнал... Я что, обалдел? Сам музыкой ушиблен и других провоцируешь. Ты думаешь, я совсем уж?..
— В районе в музыкальном училище преподает выпускница Новосибирской консерватории Вера Димант. Привози ее в деревню каждый день на своей машине. И Оплачивай ее уроки. Сделай ты в жизни благое дело.
Подошли к дому Карелиных. Юрка молча входил в дом.
— Витьке нужен совсем не велосипед, — говорил Сергей, скидывая на дорожке под вешалкой ботинки. — Ты послушай. Я же серьезно. Вникни в то, что говорю. Тебе простое дело не ясно, а я чувствую. Не зря чувствую. Я дышать перестал, когда это понял. И обрадовался... Не знаю почему... Пойми...
— Да не разувайся, — прикрикнул Юрка. — Ладно... Тапочки там найди под полкой. А... на хрена она мне, музыка твоя, — мимоходом отнекивался Юрка. — На хрена это Витьке?
Оттого, что плохо Сергея слушали, не внимали, Сергей разволновался. Разглядывая его в упор, Юрка остановился, перекрыл ему дорогу.
— Серега, не вешай ты мне лапшу на уши: музыкальная фраза, гармония, Вера Димант — чуткий педагог, клавиши... „Ах, он играет!.." Играет — одним пальчиком Собачий вальс: „Распроклятый сын, камаринский мужик..." О... о... Прелестно... Глаза под потолок... Играет деревенский мальчик... Деревенский мальчик играет!.. Мой Витька вундеркинд... Да он на машине будет гонять... Пусть лучше гирями балуется, чем... „У него пальчики музыкальные". Малахольный ты... Чудной какой-то... Хочешь откровенно? Только не обижайся, ладно? Ну вот ты тоже играешь. Тоже музыке учишься. Ну и что, Серега? Думаешь, в Большом театре будешь играть? С Аллой Пугачевой в Америку ездить? На ее кадиллаке раскатывать? Да ни хрена же... Вот живешь в заброшенном сельсовете с гнилыми полами и отвариваешь себе вермишель раз в день. Ешь эту саломату. Ну закончишь учебу. Ну получишь диплом. И кто тебя в новые хоромы переселит? Да поколотишься, поколотишься в деревенском клубе, поживешь на свои сто рублей, отощаешь на сухомятке и сбежишь к отцу с матерью жить на их пенсию, или будешь вести самодеятельность в ЖЭУ. И ты хочешь, чтобы я обрек Витьку на такую судьбу? Да он закончит училище механизаторов, сядет, как я, на „Кировец" и будет зарабатывать по уму. И кажилиться чересчур не надо, и упираться через силу незачем. И дом у него будет. И семью заведет... Будет жить на месте — не перекати поле. Че смешить-то... „Я парнишке пианино купил!11 Скажи кому — засмеют...
Сергей сел на диван, поджал ноги в тонких носках — в избе было холодно. Заскучал. Грустно стало.
— Ты прав, — обреченно согласился Сергей. — Ты хороший... Я — плохой. И здорово ты все понимаешь... Сидим мы с тобой на диване у полированной стенки с дорогим хрусталем. Пигмеи мы... За окном деревня твоими колесами раздавлена. Этот твой дом... — маленький дом. А до нас был большой мир. И после нас будет... Мы так... живем и... не знаем, что рождались и жили в российских деревнях люди... ну... Алябьев, например... Знаешь такого? Написал этот Алябьев „Соловья" — песенку такую. И поет его Россия много, много лет. Сейчас в наших деревнях никто не рождается — в них только трактористы живут... Не сбивай... Ну последи за моим бредом. Иной мир рассмотрим. Не мой... Не твой... Другой. Тебе в этой жизни хорошо. Хорошо в этом мире, в твоем — который тобой принимается. Ты... — это твоя единица отсчета. Вызовем в нашем воображении другого человека. Предположим — твоего Витьку... И предположим, что он не такой, как ты... И вот садится Вера Димант за пианино, а знаешь, какая это красивая еврейка, садится за пианино и говорит: мальчик, хочешь послушать? Ну посиди... и начинает играть. Неспешно, тихо, и говорит, что музыка умеет рассказывать и чувствовать. Послушай, что я сыграю. Правда же, это звучит светло? Правда, — говорит Витька. — А это... его спугивать не хочется. Теперь давай без слов просто послушаем. Давай, — говорит Витька. Потом ты Веру Димант увезешь домой. И будешь привозить ее три раза в неделю. И платить ей за уроки. И так семь лет. А Витька будет доводить тебя и мать до головных болей гаммами. Закончит школу. Вытянется. Повзрослеет. Станет юношей длинным и длинношеим, как Ван Клиберн. Поступит в консерваторию. Приедет к тебе в гости. И не будешь ты его узнавать потому, что глаза его будут отличаться от твоих и материнских другим знанием. Будет он ходить на Иню, в огород, по нашим дорогам. И увидит однажды утром, что оголилась даль лугов потому, что бульдозерами вокруг реки соскребли кусты черемухи, спустили Черное озеро и оно взялось ряской. И солнце голо встает из-за дальних гор. Рядом гудит на ветру скворечник, шумят березы в огороде и никто к ним не прислушивается.