— Ну, а Заволокины твои... Это серьезно?
— А вы их слышали, Заволокиных-то? А что же улыбаетесь. Ну я же вижу. Урбанистки вы... Шахтерки в общем... и... давно отчуждены.
— Отчуждены от?..
— Вообще... мне тоже неловко передачи Заволокиных смотреть, когда...
Наде не видно, что в это время делал Сергей, почему замолчал. А после молчания, наверно, с усмешкой, спросил: — Вам, что, лекцию прочитать? Ну, скажем... Идет их программа „Играй, гармонь". Гармонистов тьма. Один играет. Второй... Хорошо! — говорит ведущий в микрофон. А я смотрю и... вижу — плохо же играют. Неумело. Мелодию мнут. Артритными пальцами еле по ладам елозят. Звук некачественный. Заволокины показывают вид, что им нравится. А надо бы сказать всем, и гармонистам тоже — это хорошо, а это — ну плохо же. Зачем лицедействуют? Не умеют и не решаются говорить с людьми откровенно.
Но когда они берут гармонь сами...
Я слышал их концерт, их „Мелодии с родины Шукшина".
Проиграли они один веселый наигрыш... Выждали, когда успокоятся эмоции, и неожиданно притихшему залу поведали:., „а с другой стороны улицы появляется новая ватага со своей гармонью и со своими песнями"... — и ворвался на сцену залихватский перебор.
Откуда он помнит, — дивится Надя. — Никогда об этом не говорил.
— И явились залу два образа разгульных улиц. Они не просто играют... Заволокины видят в человеке некую чувственную концентрацию. Они ее сами готовят. Ждут — даже в паузе. И когда эта концентрация достигает критической массы, они мелодией своей ее называют, трогают, раздвигают, разматывают и ведут за собой. И для каждого человека эта мелодия своя. Узнаваема. При их игре люди, сидящие в зале, не выдерживают покоя. Я видел, как на их концерте закружился весь зал. У Заволокиных не просто „Подгорная" или „Подергушка" — у них свой поворот народной мелодии к твоему чувству. Гармонь Заволокиных одинока. За ними больше никого нет. Они последние из Могикан. Ладно... Все рассказал я вам и... Конец. Мой баян тоже умер.
— Ну уж, ну уж... — подольстились слушательницы. — Ты-то здесь зачем? Вон нового министра культуры назначили. Артиста.
— Ничего я не сделаю. И новый министр — тоже.
— А тогда твой „музыкальный класс" что такое?
— Мне отвечать? Когда девушки вот в таких нарядах и босиком перед тобой сидят и что-то спрашивают, сдается мне, они серьезных ответов не ждут.
— Сережа, а мы обиделись...
— В таких нарядах идут на бал.
— Балов нет. Наряды некуда девать. Все танцуют в джинсах. Куда нам деться?
— Интересно... О чем вы у деревенского парня спрашиваете.
— Сам говоришь, что ничего не ждешь. А зачем учишься? Что-то видишь?
— Вижу... Поэтому знаю...
— Что? -
— Чтобы вы вышли в туфельках на бал, культуре надо много платить. Платить, чтобы вывести к телевизору лучших композиторов, художников, певцов, танцоров и отдать им просветительные уроки. И у экранов на тридцать минут ежедневно останавливать жизнь, как в Китае на обязательную физзарядку. И сделать эту программу главной. И так двадцать пять лет. И пусть эта передача покажет всех нас — „какие мы". Чтобы ужаснуться. Проведут уроки Уланова и Козловский. Родион Щедрин и Спиваков. Штоколов расскажет о Шаляпине — почему он велик, а Зыкина — о Руслановой. Елена Образцова покажет, почему некрасиво безголосой девице захватывать ртом микрофон, прыгая на эстраде. Кто-нибудь расскажет, почему поются песни и почему они умирают. Зачем они? Может это атавизм? И чтобы стали эти телевизионные уроки для всех необходимы, как дыхание. Начнется медленное прозрение. И если все будет так... а так не будет — это ясно... И нс узнаете вы никогда, куда, на какие балы выходить вам вот с такими голыми плечиками. На танцплощадки к ПТУшникам. Сегодня ваш Андрей Болконский танцует „брейк". Вот такой ликбез...
— С-е-р-е-ж-а!..
— Все... Просветительская беседа окончена.
— А?., а мелодии с улицы Шукшина? Ты же обещал... Ну, Сережа, ну, миленький...
— Если обещал, то... Вы сегодня такие...
Он откинул крышку пианино. Неспешно и негромко заиграл.
— Что это? — тихо спрашивают у него.
— Утро туманное, утро седое... А слова тут должны быть... Красивые... Ивана Тургенева.
— Того самого... Который — Отцы и дети?
— Того самого... А вот... „Я встретил Вас"...
Сергей не поет, а проговаривает строчку знакомого романса. Тоскливый и дурашливый шепот слышится за стеной.
„Какое-то настроение у него сегодня... Утешает"... — Думает Надя. А разве на пианино он умеет играть? Кто бы знал?..
— Все, домой. Я еще ужин себе не готовил, — слышит.Надя.
— Мы с Дарьем тебя проводим. Хоть по улице с гармонистом пройдемся. На нас из окон будут смотреть.
Над избами висела огромная луна. Пыль к ночи улеглась. У ног качались короткие тени — мешали ступать.
Людмила подстраивалась к шагам Сергея.
Я в глаза ему смотрю:
Раз такое положенье,
То уж ладно, говорю,
Поцелуй без разрешенья.
Это про меня песня. Сережа, мы тебя компрометируем? Дарья, смотри, как он от меня сейчас шарахнется.
Сергей заглядывает в ее лицо сверху. Тень от белого колеса в мочке лежит на ее шее. На лице яростный свет луны.
„Неужели она не помнит тот рассвет? Тот испуг и тот стыд?“
— Зови на чай, — сказала Людмила.
Сергей заупрямился.
— Зови, зови...
„А хрен с вами, резвитесь", — подтолкнул себя Сергей.
...и когда вспыхнул свет...
Скрученный электрошнур в известковом панцире завязан над патроном узлом. Толстый набел выкрошился на сгибах. На потолке стойкий налет копоти, мух, пыли. Дверца духовки провисла. Верхние кирпичи печки у потолка разрушены, сбиты, косо приставлены. Глиняная штукатурка у выдвинутой заглушки трубы облуплена. По ней, разбавленный сажей, след протекшего дождя. На плите сковорода с неотскобленной гарью жареной картошки. Голый стол. Газета. Кирпич серого хлеба. С отогнутой крышкой консервная банка от кильки в томате. Зола на жестяном листе у поддувала. Подпертая совком чугунная дверца. Дерматиновый чемодан с никелированными нашлепками под кроватью. Этажерка с журналами, бритвенным станочком, одеколоном „Шипр“. Полотенце на гвоздике, рубашка на плечиках в простенке.
Клубком из коричневых носков заткнута проточенная мышами дырка в углу пола. Гармонь у стены. Рядом с этажеркой на расстеленных газетах навалом черные и толстые книги: „Микельанджело", „Рерих", „Мифы народов мира", „Марина Цветаева", нотные листы в раскрытой папке. Жилье холостого парня. Кабинет музыканта. Апартаменты деятеля советской культуры.
Дарья стояла молча. Людмила присела у газеты возле развала книг, стала их разглядывать.
— А это что? Церковная, что ли?
В ее руках старая книга с корочками из дощечек, обтянутых пересохшей кожей. При развороте корешок трещал и натягивал волокнистые нити серой пеньки. На первом листе книги цвела вязь красной буквы и начертания черных знаков.
— Ты это читаешь, что ли, Сережк? И буквы совсем не наши. Где ты такую взял? Дорогая поди? Че же разбросал? Все валяется. А здесь что?
Она вытащила из-под этажерки рубашку, набитую нестиранными майками и трусами. Развернула, вывалила — ударил запах нестиранного белья и пота.
Злость хлынула в голову Сергею.
— Положи, — сказал он и стал зверски засовывать белье в рубашку.
— Не рви, — воспротивилась Людмила. — А то сейчас заору. Скажу: насилуют.
Сергей решительно вырывал рубашку — Людмила не отпускала.
— А-а-а!.. — заверещала она дурным голосом.
Сергей обалдел.
Людмила села на растрепанный узел.
Все трое замолчали.
Виноватая Людмила подняла глаза — глаза были бесстыжие.
— Сережа, ты здесь будешь и зимой жить?
— Здесь буду и зимой жить.
— А дрова-то есть? Ты сам их заготавливаешь или их тебе кто-то должен привезти?
— Сам заготавливаю. Сам. Сам.
Он почти спокойно разговаривал. А только что готов был выкрутить руки.
— Ладно, мы пойдем. А это я постираю. Будешь ходить на дискотеку наглаженным. Вон сколько баб в деревне, а ты сам рубашки стираешь. Эх ты, добрый молодец... Лель... Дилон... и не воспользуешься.
— Не трогай белье, — пригрозил Сергей, уже сдаваясь.
— Да ладно тебе. Нам с Дарьей это не трудно. И будет повод еще к тебе в гости прийти, — примирительно призналась Людмила.
— А уже прохладно у тебя на полу. Из щелей несет. Ой, заготавливай дрова, парень.
— Людка, бессовестная, ведь я тебя насквозь вижу, — заругалась Дарья уже на дороге. — Он же мальчик совсем.
— А я мальчика хочу. Я для него самая, самая... Луна-то какая!!! — с бесовским бесстыдством закинула за голову руку. — Че меня все держат, все учат. А я вырываюсь, вырываюсь...
Половину шахтеров отправили домой, а половину оставили копать картошку. Поревели. Поглотничали. Куда!.. — сам парторг с шахты приезжал. А эту силу никогда никакие слезы не трогали. Успокоились. Ладно. А если ладно, то... пусть.
Под байковыми одеялами спать уже холодно. Людка встала утром, прокричала мужикам:
— Эй, вы, идите к председателю — пусть нам дрова привезут. Мы уже мерзнем.
День прошел: мужики никуда не сходили.
— А я знала. Эти, что остались, за себя-то не постоят. Дарья, завтра пойдем. И дрова у нас будут.
Людмила давно знала, что все начальники врут. И крутят. И лицедействуют. И изворачиваются. В конце концов пообещают и не сделают. И даже не подумают, что их клянут, злом от досады исходят за легковерность. Им... что им..? Утрутся. Этим начальникам... любому загляни в глаза, увидишь: совести у него давно нет.
Вооруженная грузом опыта, Людмила с Дарьей заявилась к председателю. Она его презирала с того дня, когда с девчатами жаловалась, что у пьяных шоферов машины с пшеницей мокнут под дождем. А председатель на них рукой по столу хлопнул.