„Я вспомнил вас и все былое"... Правда, хорошо кто-то о жизни подумал? Только слушают эту песню не у положка с алюминиевыми кружками и разломанным хлебом. Слушают ее в тихом зале... Хорошо же жить, правда...? — спросил Сергей. — Все-таки я пьяный сегодня. Много там было в кружке? Меру потерял...
— Мужики, по последней... Выпьем за Сергея. Он же нам сегодня помогал... Что же не повезло-то тебе, той зимой... А ты вот смотри-ка — выкарабкался. За что хвалю. — Дядя Петя Ларин прижал Сергея.
Мужики положок, бутылки, сумку уложили в чью-то кабину.
— Ну, домой. Сергей, с кем поедешь?
— Что-то ты малость затяжелел... — Ивана Панюкова подсадили в кабину.
В кабине он сразу ожил. Мотор у него завелся быстро.
С поля комбайны вышли на-дорогу — темноты большой еще не было.
А утром... Утром колхозная машина подобрала Ивана Панюкова на дороге у кювета: спал пьянь-пьянью. Привезли его домой.
Комбайны Петра Ларина и Колька стояли на улице под их воротами. Комбайн Дрыги — у мастерской. Комбайн Панюкова потерялся. Главный инженер съездил на поле — нету. У мастерской — нету. Вот с...мое... не иголка же?
На второй день нашли в березняке. Вычислили: гнал Иван комбайн по дороге. Заснул. И упал. Упал так ловко, что комбайн задним колесом даже не задел. Дорога отошла в сторону — комбайн пошел прямо. Подминал молодой березняк, кустарник. Придавленный подрост распрямлялся следом. Комбайн ткнулся в большую березу и забуксовал. Колеса крутились вхолостую, всю дернину под собой измололи. Мотор выработал весь бензин, заглох.
Так и стоял комбайн, укрытый мелколесьем, а хозяин его не мог вспомнить, как очутился на дороге.
Новость на деревне: комбайнеры перепились. Все взоры на жен. А жены: „Пьяницы дак... Не могли до дома дотерпеть. Вот и нажрались. А эта Зинка по двадцать рублей за бутылку с них содрала. Окна ей надо повыбивать, торгашке паскудной”.
На правлении колхоза было решено Ивана Панюкова, Петра Ларина, Федора Дрыгу и Николая Горобцова лишить всех причитающихся за уборку премий. Поощрения выходили большие: некоторым по восемьсот рублей, некоторым больше тысячи.
Члены правления сомневались, ‘правда неуверенно, в справедливости" наказания. Может, надо простить. Жалко мужиков. Держались... держались... Не в разгар же уборки выпили...
Председатель урезонил: — А мне не жалко? Но не будем же мы-то предуборочное решение общего колхозного собрания отменять. Все сами решали. Самим и отвечать. Иначе... на чем же дисциплине держаться? Поступись раз, поступись два... Сами, сами все условия обговорили. Да, трудное наказание... — И зло сказал: — Думаю, ничего бы они не затеяли, если бы этот сопляк с баяном возле них не очутился. Вот бы кого я наказал...
Надя вышла замуж за Сашку Ерохина. В обеих семьях готовятся к свадьбе. Говорят, что на свадьбе будет играть цветная музыка.
Сашка съездил в город и привез какой-то плоский ящик в картонной коробке. Распаковал его в клубе. Ящик лежал на столе разноцветными лампочками и стеклянными трубками кверху. Сашка включил штепсель в розетку — в ящике заклокотало, зашипело, трубки замелькали и в их молочной белизне обозначились цветные вспышки. Они вздрагивали и истаивали. Вдруг вспыхнули все сразу, накалились и заиграли радужными всполохами. Сумрачный потолок облился огненным калейдоскопом, засиял и на нем начал плавиться и плавать неуловимо нежный цвет и на лицах любопытных ребят, случившимся при первой пробе, зашевелились цветные блики.
Сашку устроил полученный эффект.
Он воткнул в тройник вилку магнитофона и при трескучей музыке электроогни еще веселее включились вторить ударникам, динамичным ритмам. И свет этой музыки и бесовский ритм сразу подчиняли: две машины синхронно работали в заданном светоимпровизационном пульсе.
Надя уже влюбилась в свою свадьбу. А в Сашку — еще сильнее.
Светомузыку Сашка смонтировал сам. Сделал ее по своей схеме. И паял, и рассчитывал всю светосистему — тоже. Он учился на радиофакультете. Этот прибор для него — семечки.
— С-а-а-ш-к-а! — восхищалась Надя и искала восторг в лицах других. Ей одного своего счастья было мало.
А Сашка проворачивал эбонитовый кружочек на проигрывателе. Музыка и беснующийся свет в воздухе притухли. При повороте кружочка звуки нарастали, крепли, свет оживал и звук вдруг доходил до громового грохота, разрывался в ушах, глох в воздухе. И все буйствовало, вспыхивало, горело, гремело и всем хотелось кричать и притворно зажимать уши.
Сашка считал, что такой звуковой диапазон достаточен для свадебного веселья: всем все будет слышно.
Записи Сашка заранее взял у друзей: не наш самодеятельный суррогат, а музыка настоящих западных ансамблей. Под нее неоднократно на студенческих пирушках балдели.
Сашка смонтировал светомузыку в большой комнате. Рядом на тумбочке, в потайном чреве поставил магнитофон, чтобы высвободить побольше места для танцев. Никто еще при таком свете в деревне свадьбы не делал. Очумеет деревня.
Вместе с Надей обговорили, что управлять аппаратом надо упросить Алеху Безуглова: не самому же жениху этим делом заниматься. Ради такого дела Алеха сорвется на два дня из своего ПТУ.
С музыкой было решено. С водкой — тоже. Две семьи — Сашкина и Надина в два аппарата гонят в бане жидкость. Для близиру подкупили два ящика московской — глаза службам замазать. Деревенские самогонку предпочитают очищенную, приправленную отваром из дубовой коры: от нее меньше голова болит.
На свадьбе будет много молодых: Сашкины друзья из города. Свидетелем решено пригласить Генку из Сашкиной группы. Будут Надины подружки: это уж кого ей захочется пригласить. Ну и родня и прочее... другое поколение. Предки.
Хмель — широкая радость, да не всем поровну.
Слышит деревня свадьбу.
Как Надька научилась целоваться-то бессовестно: не губами скромно притрагивается, а запрокидывает голову, прилипнет руками, притянется и не оторвешь: гостям ждать надоедает.
И сама невеста всю стопку водки выпила. Разве можно?.. А самой первую ночь спать с мужем. Первую ночь... А... Сейчас рубашки невест на обзор не вывешивают — ничего...
На столах много всего — не поскупились. И гуси тушеные, и виноград в вазах, и яблоки. И не наша в черных бутылочках „Пепси Кола". И вода Карачинская. Холодная — в фужерах пузырьками кипит — рот обжигает.
Надька в фате красивая —в материну породу. Все при ней.
А Сашка, как уехал в город учиться — стал задавалистый: все с кандибобером. Прям — лучше его в деревне никого нету. Друзей наприглашал: с имя просто и не поговоришь.
Выпивали за жениха и невесту: чтоб жилось долго и хорошо. Чтоб муж жалел жену. Чтоб деток побольше нарожали.
— У-р-А-А-а! — дружно вскричали молодые гости.
— Горько!
Надя опять долго к лицу липла.
Выпивали за родителей жениха: сына хорошего вырастили. Грамотного. В институте учится. Не избалованный.
Выпивали за мать невесты: дочь красавица. Живет при ней. Не убежала из деревни.
Теперь-то как? В город поди уедут. Сашка-то городскую специальность получит. В деревне им не жить. Даксь и мать в город перетянут.
Выпивали.
Когда уж развеселились все, когда поплыли бутылки и тарелки перед глазами, когда душа из-за стола попросилась, дружка — парень с черной бабочкой, с молодежью развеселился, слово взял и приказал всем: я, как распорядитель, как тамада, предлагаю выпить этот тост по-гусарски стоя, и выставил перед собой локоть с полной рюмкой: — За бабе...
— Пой-т ты к черту, — выругалась Степка Радыгина, хорошо подвыпившая уже, тетка Надина. — Встаньте ему... Хоть бы что путевое сказал. Ей не терпелось вырваться в круг, задробить каблуками — она любила плясать.
И врубили маг. И запрыгал свет как в аквариуме. И соскочили девочки. И закачали бедрами, и засновали руками. Молодая толчея захватила круг. Старые гости отстранились от закусок, были оглушены рушившим избу грохотом.
И жених с невестой танцевали вместе со всеми. Тоже свой молодой танец. Далеко дружка от дружки стояли. Сашка нависал над Надей, а Надя сжала туго коленки в свадебном платье и поводила ими перед Сашкой и присела низко. Всем понравился танец жениха и невесты.
А Степка на круг так и не выскочила. В груди ее перегорел озорной бесенок.
Опять выпивали.
Опять играла светомузыка: долго, громко — голова стала чуметь.
— Да что это такое, — распорядительно выкрикнула Степка. — Ленька, че одну дрыгалку ставишь. Каку холеру. Найди другую музыку. Щас мы деревенские выйдем. А то весь круг захватили. Нашел? Я на свадьбе племянницы спляшу. Душа на волю просится!
Милый мой, пойдем домой,
Укрой меня шинелкою.
Я в последний раз с тобой
Иду сегодня ц....ю.
Как раз угадала с частушкой к музыке. Она ударила. Степка вскочила в круг и не попала в ритм.
— Да она меня не слышит. Да я не нужна ей! Ну, Надька, ты для тетки' своей даже музыку не припасла. Так мы сами пойдем ее искать.
К Сережке Корчуганову. К жениху твоему. Ты его, девонька, поменяла. Айда, бабы, на улице напляшемся.
Пьяная Степка. А пьяная — непутевая. Сестрица материна. Ни один черт с ней не справится. Оттого и живет без мужа — выгнала.
А на улице уже сумеречно и ночь осенняя. Пьяный народ холода не чувствует.
Начали стучаться в сельсоветовскую дверь. А еще громче в окно:
— Сережка, гад, вставай. Невесту свою проспал. А мы уж ее пропили. Играть нам будешь.
— Не притворяйся. Мы знаем — ты не спишь. А то окна сейчас высадим.
Сергей распахнул окно — перед ним была пьяная свадьба.
Он хотел запереться от нее — произошло непредвиденное: на колее, полной водой, поскользнулся Венька Шляев — шлепнулся в воду прям в дорогих брюках и белой рубашке. В намокших ботинках он вылезал на гребень рытвины, сполз юзом и опять упал.
— Кум, кум, давай подсобим. Ты увозился весь. Ты, никак, там плаваешь?