Она рассмеялась неожиданно. Вдруг повернулась, прильнула и ребячливо, не оберегаясь, стала целовать его. Отстранилась и осторожно, уже не требуя ничего, не намекая, тихо тронула губами его губы. Подержала так. Потом еще приложила их нежно, нечувственно. Но горячечная волна, подступившая к голове, их прикосновений уже не сдерживала.
Ушла она от него на рассвете огородом.
Соседская девчонка Полинка Чикалдина ворвалась в избу к Беловым с заполошными глазами и с порога выпалила: — Теть Фрось, теть Фрось! Включайте скорее радио. Про вашего Сережку говорят. Его песню поют. Да отставьте вы стряпню свою, а то опоздаете...
— Че ты так налетела-то. Прям испугала.
— Я как услышала...
Ефросинья отложила скалку, поспешила к репродуктору. Повернула эбонитовый кружочек.
И избу заполнил голос. Он был бережный, раздумчивый. Музыка ему нс мешала. Поймали его на полуслове.
...хотелось все это тебе показать.
Как себя, это белое утро открыть...
Две женщины — маленькая и большая, не улавливали причастность чужих слов к ним, к их деревне, к их Сережке. Молчали. Их утишил исповедальный мужской голос. Смысл слов еще не укладывался в их сознании.
Но я вижу с друзьями тебя на реке,
Вижу мокрые локти в горячем песке...
У охапки одежды, пестрой и яркой,
И забытого в синей авоське Ремарка.
Ты, быть может, кричишь озорно и неистово,
На вечерних концертах приезжих артистов.
Ты в судьбах подруг принимаешь участие...
И все это, должно быть, походит на счастье.
Как все это, должно быть, походит на счастье.
Со скрипучих ступенек еще до восхода
Мы шагнули в раскрытые настежь ворота,
В полустоптанных кедах молчаливые книжники,
А хозяйка задумчиво смотрит вслед.
На обветренных лицах, как на булыжниках,
Загорелся белый рассвет...
Голос замолк, а музыка еще несла, повторяя, затихающее дыхание певца: ...белый рассвет...свет...свет... и, вместе с мелодией, истаяла.
В радио влез разбитной комментатор: „И в заключение покажем еще одну песню молодого композитора — студента института Культуры Сергея Корчуганова".
Эта песня не была похожа на ту... Слов-то еще не было. Сначала музыка долго играла. Тихая музыка... Не спешила. Потом уж певец запел...
Сегодня прохладный и свежий
Ласкает лицо холодок.
Студенты со скрежетом режут
Коньками зеркальный каток.
В серебряных блестках сугробы,
Деревья в опушках седин.
И слышится с вальсом: попробуй
Сегодня кататься один.
Ведь девушка в вязаной шапке,
Наверно, опять не придет...
Снежинок гусиные лапки
Ложатся на лед...
Комментатор снова заспешил. Ох, и мешают они своим языком. Такие бойкие.
„На этом работу нашего радиоканала заканчиваем. Мы познакомили вас с новыми именами. Это был дебют молодых композиторов — студентов института Культуры Игоря Смагина и Сергея Корчуганова. Песни прозвучали в обработке руководителя оркестра народных инструментов областного радио и телевидения Святослава Лебедева.
Исполнял песни солист областной филармонии Валентин Нарымский."
И радио замолчало. Полинка еще чего-то ждала, потом сказала: — К-а-к!.. В школе теперь узнают... И в деревне все слышали... А он где сейчас, Сережка-то? В городе?
— В клубе... Или у себя в комнате сельсоветской.' Редко домой заходит. Гордится, чо ли?
— А про какую он девушку сочинил? Про городскую-то?.. Которую вспоминает на рассвете... — Полинка спрашивала, а ответа не ждала.
— Вам понравилось, теть Фрось?
— Я в этом не разбираюсь. Когда его самого-то, Сережку-то, слушаешь, тоже не все понятно, что он играет. А песни, ничего, складные. Матери его будет интересно. Я ей теперь напишу. Она у меня все про него расспрашивает.
— Ладно, побежала я, — сказала Полинка. — Как интересно будет теперь на Сережку смотреть...
Пришел к Сергею перед обедом дядя Антон.
— Как ты тут? Не зайдешь никогда. Хоть обедать бы приходил. А то как чужой. Тетка Фрося говорит: обиделся, наверно. Я не угодила. Не надо так. Получаешь-то ты хоть сколько? Разве это деньги по нашим временам. Гармошка-то у тебя чья? Семенова? Бабка Насонова насовсем, что ли, отдала? Питаешься-то как? Варишь что? Так-то у тебя, вроде, чисто. И постель. Сам стираешь? А как ты на попойку-то в поле к комбайнерам попал? Наказали механизаторов. Тебя винят. Меня как секретаря жучили: родне потакаю. Мол, пригрел родственника. Вместо помощи на уборке — он дисциплину разлагает. Я объяснялся. Но председатель норовистый — не докажешь. Будто ты с шахтерами не ужился: план ему испортил, уросил. Припомнил и этот случай. Да ты и правда уж — не думаешь. Свадьбу чуть не разладил. Что теперь с опозданием перечить. Ну была у вас дружба с Надькой в детстве. Мало ли что... Сам понимаешь... После случая того — разладилась. У нее теперь своя дорога, у тебя — своя. Много-то и не поерепенишься. Так и принимай все по-мужски — Надька теперь отрезанный ломоть. А ты своей головой начинай жить. И дело к зиме идет... Я ведь не просто пришел, Сергей. Давай собирайся обратно к нам. Это помещение колхоз будет ремонтировать' под санчасть. Вчера правление решение такое вынесло. Мне председатель сказал, чтобы я тебя по-родственному предупредил. Правду сказать, жил-то ты здесь незаконно. Никто тебе эту квартиру не давал. Тебя-то как культработника исполком должен квартирой обеспечить. Давай, собирайся. Ничего я больше не смог сделать.
— К вам я не пойду. Спасибо, дядя Антон. А эту комнату освобожу. И не волнуйтесь вы. Недолго я задержусь. Я уже все решил. Я скажу вам, сообщу, когда...
В „музыкальном классе" своем все надо почистить. И нотные листы, наброски свои, в папку собрать. Так: План мероприятий. Первое прослушивание участниц хора ветеранов. На полях тетради шутовской комментарий „Бабушки-старушки". — Значит, шутил.
Мелодии „Праздника урожая". Текст читают: Оля Сиротина, Таня Огородникова, Леня Кузнецов. (Пока знают нетвердо. Вялость. Эмоции наиграны). — На потом. Другому.
Э-т-то мы собрали... Э-т-т-о мы упредили... Отдадим.
Магнитофон — не мое.
Наглядная агитация: плакаты „Сбережем колхозный урожай" — дело совсем не наше.
Пианино...
Сергей откинул крышку, враздрызг от края до края с силой продавил клавиши — струны обиженно отозвались. Чтобы сгладить нанесенную обиду, Сергей подсел к инструменту и взял такты первого концерта Чайковского, вышел на мелодию полонеза Огинского, перекинулся на бурные и медленные попурри — музыкальную кашу мелодий, обрывков пьес, остановился на сфальшивившем звуке. Стал пальцем вызывать из дребезжащей клавиши звук — глох внутри. Он стучал, стучал по клавише, силясь ее оживить — звук не отозвался. Сергей, почти подпрыгнув на стуле, ударил кулаком по ряду белых плашек, пианино загудело. Сергей прижался лбом к верхней крышке и дослушал затухающее гудение. Все...'„Дорогие мои, хорошие"...
Закрыл замок „музыкального класса". Надо отдать ключ заведующей. Он знал, что Надя уже в клубе: несколько раз проходила мимо его открытой двери.
— Можно, товарищ начальник.
Сергей подошел к столу.
— Вот, оставляю. Может, пригодится. Сценарий наш. Все-таки я работал над этим. В общем... посмотришь. Ну и... естественно, ключ оставляю.
— Как оставляю?
— Уезжаю же.
— Как уезжаешь?
— Как я понимаю — слез горьких не будет.
— Насовсем?
Сергей рассмеялся.
— У тебя же направление?
— Нет проблем.
— И все. Больше не приедешь?
— Зачем?
— Уезжаешь. И все?
— А..?
— Ладно. Ты уж извини.
— Сережа, постой... Ну нельзя же так. Я хочу тебе что-то сказать. Очень важное, Сережа.
Она стояла растерянная, с откровенным испугом.
— Ой, ребята, и наловчились же мы. Ладно. Успеха вам...
Легко вышел из клуба.
Юрка Карелин согласился свозить его на мотоцикле в РайОНО. Он забежал на квартиру к Сергею прямо в шлеме.
— Космонавт. Каску-то сними.
— Ты побыстрей. Некогда.
Вышли.
— Вот тебе шлем. Надень. Пристегни у подбородка.
В райцентре пока туда-сюда: оформили увольнение, расчет получили, на часах — два. В два винный открылся. И очередь небольшая. По две на руки. Десятка без сдачи. Очередь бегом движется.
— Серега, твой отъезд отмстить надо.
— Надо, — сказал Сергей. — Давно душа подсказывает. Нет, Юрка. Отправное — это мое. Я у тебя сколько раз угощался, сколько кур поел. Ты не диктуй.. Сказал: сегодня я распоряжусь.
Сергей взял один раз две бутылки. Потом быстро обернулся — взял еще две. В кооперативном набрал два круга Кубанской колбасы, полкилограмма свиного окорока. Хлеб. Сырки плавленные. Вернулись домой нагруженные. Юрка приткнул мотоцикл к штакетнику. Каски скинули. Лицо и руки ополоснули — ветер глаза нажег. Сели за самодеятельный стол. Сергей налил полные стаканы.
— А ты что, ограничитель снял? Давно пора мужиком становиться, — сказал Юрка.
— Колбаса какая-то со шматками, не закусишь. Помидор бы твоих, — пожалел Сергей.
— А мы еще и у меня побудем. Хорошо, — доложился Юрка. — Вот когда как. Иной раз ее никак не надо, а иной — как сто пудов сняла. А я Надьку видел той ночью. Ну, на свадьбе. Она ведь тоже там стояла. Ее мать как телку домой, увела. Тут еще дело темное... Я думал, городские ребята на тебя накинутся: на всякий случай кол в ограде выломал.
Юрка отключился на время и признался размягченно:
— А мне с тобой было весело как-то, хотя ты и редко приходил. Честно...
И удивился:
— Серега, а ты смотри-ка, раздухарился — нс увиливаешь. Все-таки ты какой-то другой. С тобой надо иначе себя держать...