И зачем они еще в район поехали. Что их потащило на ночь глядя? Такие пьяные. Оба.
Нельзя сказать, чтобы темно было, а мотоцикл Юрка гнал уже с включенными фарами.
Они подпрыгивали на сиденьях. На колдобинах машина взлетала, а они ударялись друг о друга, плюхались в седла. Мотоцикл взревывал, летел от одной бровки избитого шоссе к другой.
У переезда уже шлагбаум вздрогнул: поезд, что ли, подходил. Конная повозка перевалила через путь. Юрка хотел обогнуть ее, пролететь мимо. Из-за нее женщина выскочила прямо под колеса. Юрка мгновенно бросил руль в сторону. Ажурный столб налетел сразу, и они на всей скорости врезались в граненые переплеты.
Сергей далеко отлетел в сторону.
У Юрки была сломана ключица.
А Сергей Корчуганов — насмерть.
По телеграмме приехали отец и мать Сергея. В город его везти не стали: похоронили на родном деревенском кладбище.
Дома. Может, и сами сюда вернутся.
Я еще раз приезжал в эту деревню. Все в ней было знакомо: и деревянный клуб под березами, и дорога в глубоких колеях с окаменевшими гребнями. Засохшие будылья опавших цветов в палисадниках. Наш сибирский пейзаж — родной и привычный.
И в первый же день я узнал, что в прошлом году разбился на мотоцикле баянист Сергей Корчуганов. На этом кладбище похоронен. „Да, он наш был, деревенский".
Тот мальчик. Сосед. Полынным веником крыльцо подметал. На баяне мне игру свою показывал и стеснялся.
И мне захотелось увидеть его могилу.
Я открыл воротца в деревенское кладбище. Кто-то над перекладиной этих воротец прибил деревянный крестик, неумело сделанный и растрескавшийся на солнце.
Среди пирамидок в металлических оградках, рядом с утрамбованной дорожкой, окаймленной бурьяном, я увидел его на самом краю крутого обрыва.
На крашеной пирамидке был прикреплен шурупами овальный портрет на керамической плитке. Смотрел он навстречу доверчиво и весело.
День был ясный. Далеко внизу, скрываясь за лесным поворотом, блестела Иня. Небо стояло высокое. Перовые облака в далекой дали были охвачены серебристым холодом. А под ними, в доступной земной яви, встречь убегающей на север реке, плыли наливающиеся хмарью низкие облака. И чувствовалось на небе какое-то нескончаемое живое действо.
— Сергей... — неслышно сказалось во мне. — Это... твои облака. Речка твоя... И твои ракитники по берегам в неоглядной дали. И твои избы. Вернулся ты домой к своим людям... Стучался... Стучался к ним... А они и не узнали, что это была бездомная душа их. И... не приняли... Значит — не востребовался.
Сентябрь 1990 г.
Владимир Клименко
МЫШИНЫЕ ИГРЫ
Да, это я. Мою природу постиг удар.
Д. Хармс
Вениамин Косяков проснулся в три часа ночи от того, что на кухне хлопнула дверца холодильника. Разбуженный неожиданным звуком Косяков спросонья подумал, что, может быть, это вовсе и не холодильник, а форточка, но резкий хлопок повторился, и Вениамин недовольно оторвал голову ют подушки. Хозяйничать в доме кроме него было некому — он жил один.
Следовало немедленно встать и выяснить, в чем, собственно, дело, но, уже выпутав тощие ноги из одеяла, Косяков в нерешительности задумался. Во рту было сухо и пресно, в висках тупо стучало, и лишь минуту спустя начали вспоминаться события минувшего вечера.
„Это все коктейль, — решил немного пришедший в себя Вениамин, — Чертов бармен! Намешал ерша. Да и Бершадский хорош, вечно втравит в какую-нибудь историю".
В зыбком полумраке комнаты колыхались тени. На улице завывала ноябрьская поземка, и тащиться сейчас на кухню совершенно не хотелось. А там между тем происходило что-то странное.
Отчетливо послышалось бульканье наливаемой из бутылки жидкости, затем упал стакан и покатился по столу. Это уже и вовсе безобразие!
Косяков неясно помнил, что накануне, покидая пресс-бар, куда его затащил литератор Бершадский, он был не один. Провожал какую-то новую знакомую. Неужели привел к себе?
Хотелось тишины, покоя. Хотелось пить и очень не хотелось разговаривать и выяснять отношения.
Опять явственно раздался треск разрываемого бумажного пакета.
„Вот нахалка, — подивился про себя Вениамин. — Первый раз в чужом доме, а шумит-то, шумит".
Он запахнул на впалой груди пижаму, отыскал наощупь очки, несколько раз наткнувшись пальцами на зачитанную до лохмотьев книгу Булгакова „Собачье сердце", и, приняв по возможности приличный вид, поплелся на кухню.
Войдя в прихожую, он убедился, что на кухне горит свет. Вениамин неуверенно потоптался перед закрытой дверью и наконец взялся за ручку. В кухне мог оказаться кто угодно. К этому Косяков уже подготовился. Он ожидал самого невозможного, но то, что увидел, заставило его слабо пискнуть, немедленно захлопнуть дверь и даже навалиться на нее плечом.
В кухне хозяйничала огромная, с него ростом, серая домовая мышь.
Сердце стучало где-то возле подбородка. Очки слетели с переносицы на самый кончик носа. Вениамин подпирал дверь с отчаяньем спасающегося от цунами японца. Ему казалось, что вот сейчас, немедленно, он будет опрокинут на пол и схвачен за горло хищником, который, превосходит силой и наглостью самого свирепого тигра. Да если бы он и обнаружил на своей холостяцкой кухне тигра, испуг не был бы так силен. Это ведь еще можно кое-как объяснить. Ну, сбежал из зоопарка, например. Но мышь!
Не то чтобы мыши были вовсе неизвестны Косякову. Даже наоборот. С мышами он вел давнюю и безуспешную борьбу, так как его однокомнатная квартира располагалась на первом этаже, прямо над кладовками соседей. Время от времени расплодившееся мышиное воинство предпринимало отчаянные набеги на территорию Вениамина. Тогда в ход шли мышеловки, яд, молоток и гвозди. Заколотив очередную дыру в плинтусе, Косяков облегченно вздыхал, но уже следующей ночью просыпался от треска и скрежета поддающегося под мышиными зубами дерева. Выход был один — завести кота. Но вот как раз этого Вениамин позволить себе не мог. За кошкой нужен присмотр, а Косяков не хотел себя связывать никакими обязательствами. Даже перед кошкой.
Пытаясь все же восстановить события вчерашнего вечера, Косяков вспомнил, как прямо к нему на работу в институт „Союзпромналадка" зашел приятель Бершадский. Борис Бершадский, перебивающийся на вольных хлебах и не обремененный служебным расписанием, был лыс, бородат и всегда без денег. Его еженедельные визиты на работу и домой Косяков переносил стоически. Каждый визит обходился в пятерку. Менялись времена и цены, но, здесь надо отдать должное Борису, его такса оставалась твердой. Пять рублей в неделю. Эту сумму Вениамин платил безропотно, ибо на большее не тянул из-за скудности инженерского оклада, а к тому же и понимал, что новые знакомства могут обойтись дороже.
Вчера неожиданно выяснилось, что Борис пришел не занимать, а отдавать долг и при этом немедленно предложил отправиться на поиски укромного уголка, где бы они могли тихо посидеть, подогревая разговор и дружбу незатейливыми напитками.
Успешно начавшаяся пять лет назад борьба с пьянством постепенно сходила на нет, но в городе все еще трудно было отыскать местечко со свободной продажей спиртного. Не спасали даже талоны, стыдливо именуемые „заказами", а рестораны приятелям были не по карману, так что предложение Бориса Косяков воспринял как чисто гипотетическое, но спорить не стал. И без того Вениамину было стыдно и неудобно. Стыдно перед коллегами за частые посещения Бершадского, который совершенно не соответствовал своим внешним видом серьезному государственному учреждению. Нетребовательный к одежде Борис принципиально ходил в неизменном солдатском бушлате и в туристических ботинках, для крепости зашнурованных медной проволокой. В холодные. месяцы года он напяливал треух из бывшего кролика, вытертого на сгибах настолько, что мало чем отличался от лысины хозяина.
„Итак, — муторно соображал Косяков, упираясь в дверь плечом, — мы пошли". И тут же застонал от стыда, так как прошедший вечер вспомнился во всех своих неприглядных подробностях.
Оказывается Борис Бершадский все продумал заранее. Неожиданно полученный гонорар пробудил в нем невиданную энергию, и он повлек слабо сопротивляющегося Вениамина в Дом журналиста, где в недавно открывшемся пресс-баре подавали не только кофе.
Увлекаемый темпераментным Бершадским к бару, Вениамин ругал себя за слабодушие. Идти кроме дома никуда не хотелось, но обидеть друга он не мог и покорно тащился в кильватере, укрывая ладошкой зябнущий нос. Ноябрьская поземка навылет простреливала малонаселенные улицы. Где-то на узловых магистралях остервенелая толпа штурмовала транспорт и ломала двери троллейбусов, а здесь, на малолюдных неглавных улицах, царило затишье, как в центре циклона. Начальственные „Волги", нежно урча хорошо отрегулированными моторами, проплывали изредка мимо тротуаров, унося в своих чревах утомленных директоров и генералов к домам штучной работы.
Провинциальный Дом журналистов помещался в торце ^приветливого серого здания, а вход в него тщательно маскировался от случайной публики табличкой „Редакция газеты „Сударыня". Но табличка не обманула Бершадского' ни на минуту. Он по-хозяйски распахнул дверь в темный тамбур и провел оробевшего Вениамина в крохотный закуток с четырьмя столиками. Несмотря на тесноту и удушливо табачную атмосферу в закутке было нескучно. Тихо играла музыка, молодые в основном журналисты пили кофе, раздавался смех и непринужденные восклицания. Борис незаметно указал Косякову на угловой столик, где в окружении трех не юных, но все еще начинающих писателей-фантастов сидел сам мэтр этого популярного жанра. Худощавый и как бы состоящий из одних острых коленок и локтей, мэтр назидательно тряс длинным пальцем, иногда оглаживая короткую шкиперскую бородку. Подрастерявшийся от близкого соседства знаменитостей, Вениамин начал натыкаться на стулья, но, как всегда, положение спас Бершадский.