— Сейчас мы что-нибудь выпьем, — алчно потирая руки, обратился он к Вениамину. — Как ты насчет коньячка?
Но коньячка не оказалось. Кудрявый, как ангел, и черный, как бес, бармен сразу отрезвил друзей, сказав, что из крепких напитков имеется лишь водка, но и та подается в коктейлях с шампанским.
— Ну, хорошо, — сдался через десять минут Борис, убедившись, что взывать к состраданию бармена бесполезно. — Налей нам по сто и давай бутылку шампанского. Мы сами разбавим.
— Не положено, — уклонился от предложения ангел-бес и. насмешливо скользнув по Косякову и Бершадскому влажным взглядом, влил в высокий стакан сто водки и разбавил шампанским.
— Черт с ним! — ругался Бершадский, когда они с Вениамином уединились за освободившимся столиком. — Мы свое возьмем.
И они взяли.
После первого стакана Вениамин почувствовал радостное и легкое освобождение от суеты и несправедливости жизни и начал поглядывать вокруг с пробудившимся интересом. Когда они допивали по второму коктейлю, зал посетили знакомые Борису дамы. Одна из них была старше Вениамина лет на десять, но все еще выглядела весьма привлекательно. Ее подруга вполне могла оказаться ученицей Косякова несколько лет назад... Скоро дамы перебрались за столик друзей, Бершадский взял еще бутылку шампанского и...
Далее все покрывал флер неизвестности. Друзья выпивали сами и угощали дам, потом Вениамин провожал кого-то. Кого именно, он припомнить так и не смог.
Все эти недавние события вспомнились, пока Косяков стоял и подпирал дверь плечом. Он даже несколько устал от этого неинтеллигентного занятия, а .вместе с усталостью пришло и успокоение. Какая там мышь размером с человека? Пить надо меньше. Это надо же такому привидеться! Одним мерещутся черти, другим — мыши. Проклятая галлюцинация! И ведь особенно не злоупотреблял никогда, пил, как все. Иногда больше, иногда меньше. На работу ходил исправно, суррогатов не употреблял, в вытрезвитель не попадал. К тому же, кто когда-нибудь видел мышь, пусть и большую, сидящую за столом и попивающую из стакана молоко? Мыши полагается по полу бегать, а не сидеть на стуле нога на ногу.
Косяков вытер со лба испарину. Разве что еще попробовать?
Он осторожно потянул дверь на себя и боязливо заглянул в образовавшуюся щель. Мышь была на месте. На этот раз Косяков не спешил ретироваться. Он ткнул пальцем в оправу очков, чем вернул их в исходное положение — на переносицу, и, прищурившись, вперил взгляд в свою галлюцинацию.
Галлюцинация была объемной, цветной и издавала характерный мышиный запах. Косяков недовольно повел носом, но остался на месте. Мышь сидела на стуле так, как мог бы сидеть и сам Косяков, расположившись завтракать. Розовый хвост с редкими толстыми щетинками спускался на пол и изящно заворачивался под стул. На столе стояла недопитая бутылка молока, крупные куски неряшливо разломанного хлеба валялись вперемешку с колбасными огрызками.
„Колбаса по талонам, последняя", — мелькнуло в возбужденном мозгу Вениамина. Но вслух он ничего говорить не стал, а только еще внимательнее прищурился.
Вела себя мышь на кухне вполне по-хозяйски. Без тени смущения и как бы не замечая подглядывающего за ней Косякова, она непринужденно развернулась и вновь полезла в холодильник. Эта бесцеремонность окончательно вывела из себя Вениамина.
— Положь на место! — обличающе громко сказал он и шагнул на кухню, увидев, как мышь вытянула на свет тушку бледно-фиолетового цыпленка, доставшегося ему с боем при распределении продуктов на работе два дня назад. — Сейчас же... — голос его неожиданно осекся, так как он встретился с мышью взглядом.
Небольшие, выпуклые, с красноватым отливом глазки мыши не обнаружили злости и свирепости, но эта нечеловеческая уклончивость взгляда, это выражение наглости и трусости одновременно произвели на Косякова впечатление. Он вдруг отчетливо ощутил, что никакая все это не галлюцинация, и видит он все это наяву. Вениамин слабо повел немеющей рукой по стене, но мышь резко толкнула дверцу холодильника, и та оглушительно громко хлопнула в ночной тишине. Спасительный звук заставил Косякова вздрогнуть и выпрямиться. В следующее мгновение мышь вкрадчиво поманила его лапой.
— Это вы мне? — глупо спросил Косяков и, откашлявшись, как декламатор на сцене, спросил снова. — Меня?
— Тебя, тебя, — неожиданно ответила мышь грубоватым голосом и тоже откашлялась, как бы привыкая к незнакомой речи. — Заходи.
— Нет! — решительно помотал головой Косяков.
— Сказано — заходи! — уже угрожающе приказала мышь, уловив испуг и замешательство хозяина. — Гостем будешь, — ухмыльнулась она своей зверски вытянутой пастью и сверкнула рядом белых зубов, схожих с аккордеонной клавиатурой.
Только сейчас Вениамин заметил, что пол кухни между плитой и столом взломан. Но взломан аккуратно. Три крашеных половицы сложены друг на друга, а рядом валялось и орудие — большой гвоздодер.
„Это что же, — мелькнуло в голове у Вениамина, — вот так прямо из подвала чудовище и пробралось? Да еще при помощи гвоздодера?".
Но другого объяснения пока не нашлось. В приличных размеров щель при желании мог пробраться и сам Косяков, и у него даже возникло смутное стремление поменяться с мышью местами. Пусть себе сидит на кухне, если ей тут нравится, а он — в щель и с глаз долой. Останавливало только то, что в подвале могли обитать страшилища и похуже.
— Чего стоишь? — развязным тоном продолжила мышь и вальяжно развалилась на стуле, отчего изрядное пузцо наползло у нее складкой на тонкие ножки. Она' вновь искоса посмотрела на Косякова и, протянув отвратительную лапу с блестящими серыми коготками, набулькала полный стакан молока. — Поговорим?
— Поговорим, — прошептал Вениамин, поняв, что сбежать нс удастся.
— Надоело питаться дрянью, — откровенничала мышь, со всхлипом потянув из стакана. — К нам туда, — мотнула она головой в сторону щели, — одна дрянь попадает. Молока хочешь?
Вениамин сделал неопределенный жест рукой, долженствующий означать отказ и робко пристроился на самом краешке стула.
— И в подвале жить надоело, — капризным тоном заметила мышь. — Скучно там.
Косяков тупо кивал в такт словам и с тоской смотрел на дверь. Похмелье выдуло, как будто он из теплой постели попал под пронзительный ноябрьский ветер. Он перевел взгляд с разглагольствующей мыши на свое колено. Колено противно дергалось.
— Ты почему молчишь? — в голосе мыши вновь послышались угрожающие нотки. — Ты давай, разговаривай!
— О чем? — второй раз с момента встречи открыл рот Вениамин. — О чем разговаривать?
— Ну, спрашивай, что ли. Кто я, да откуда, — мышь раздраженно оттолкнула почти пустую бутылку, отчего та заплясала на столе, рискуя свалиться, и скрестила лапы на груди. — Почему не спрашиваешь? Тебе что, неинтересно?
— Интересно, — сознался Косяков и устало протер глаза под очками. — Очень, — трусливо добавил он, заметив, что мышь подалась вперед и хищно оскалилась. — Кто вы?
— То-то же, — удовлетворилась вопросом мышь. — Я же тебя не случайно выбрала. Нравишься ты мне. Опять же, живешь один, — она со вкусом потянулась и встала.
Только теперь Косяков в полной мере смог оценить, что за монстр посетил его в четвертом часу утра. Стоя на задних лапах, мышь ростом почти сравнялась с самим Косяковым. Розовый упругий хвост, сужающийся к концу, как хлыст, спускался на пол и волочился за мышью, когда она начинала расхаживать по кухне, немного прогибаясь в коленях. Так ходят переболевшие полиомиелитом. Но в остальном в облике мыши не было ничего болезненного. Наоборот, это, как смог оценить Вениамин, был великолепный экземпляр мышиной породы, выросший до чудовищных размеров. Короткая серая шерстка ухоженно блестела, круглое пузо покачивалось в такт шагам, а взгляд мыши — хитрый и уклончивый — так и шнырял по кухне, особо не останавливаясь ни на одном предмете, но успевая замечать все.
На всякий случай Вениамин подобрал ноги в стоптанных шлепанцах подальше под стул. Голый мышиный хвост мотался по полу, и Косяков смертельно боялся, как бы он не задел невзначай его незащищенные пижамой щиколотки.
— Короче, — мышь наконец остановилась и прислонилась к пеналу с посудой, — я буду у тебя жить. Ты как, не против?
— Не против, — пролепетал Косяков и опустил голову, лишь бы не смотреть мыши прямо в глаза. — Только как же...
— Еще бы ты был против, — мышь самодовольно ухмыльнулась и опустила лапу на плечо Косякова.
Вениамин брезгливо вздрогнул, но стиснул зубы и сдержал желание сбросить мерзкую лапу.
— Но только давай договоримся сразу. Без глупостей. — Мышь отошла от Косякова и снова села на стул. — Конечно, ты многое для меня сделал, но глупостей не потерплю.
— Сделал для... вас? — Вениамин неуверенно улыбнулся и поднял голову.
— Для меня, для меня, — хамовато подтвердила мышь. — Это ведь ты за мной с веником гонялся да отравой кормил.
Вениамин изумленно вскинул брови. Да разве стал бы он гоняться с веником за мышью величиной с тигра. Что он, самоубийца?
— Э, да ты я вижу ничего не понял. Ты думаешь, я всегда такой была? Нет, это ты мне помог. Ну, и естественный отбор, конечно.
— Отбор?
— Ты, может, скажешь и Дарвина не читал? — издевательски воскликнула мышь. — Вон же у тебя на полке стоит — „Путешествие на корабле „Бигл“. Для красоты что ли держишь? Может, и биологию в школе не проходил?
— Проходил, — сознался Косяков, и вдруг до него окончательно дошел смысл происходящего. Нет, не то, о чем рассуждала тут мышь, вконец добило Косякова, а унижение от происходящего. Вот он, хозяин, сидит на собственной кухне и заискивающе поддакивает какой-то твари, вылезшей из подвала и расположившейся в его квартире, как в своей норе. А он, человек, венец творения, трусливо поддакивает и порет чушь вместо того, чтобы решительно. ..
Вениамин воровато огляделся в поисках подходящего предмета, и тут его взгляд упал на гвоздодер.
„Убью! — отважно подумал Вениамин. — Сейчас схвачу гвоздодер, трахну по башке — и кошмару конец!"