Из щели в полу тянуло сквозняком. Косяков заерзал на стуле, наклонился, как будто собрался поправить тапочек и скользнул рукой по половицам. Пальцы нащупали холодный металл. Вениамин крепко сжал орудие убийства. Вот сейчас, сейчас он распрямится... И тут он почувствовал, как-то даже обреченно почувствовал, что покушение не удастся: прямо над ним стояла мышь и держала в лапе пустую бутылку из-под молока. Как она подобралась к Вениамину, он так и не понял. Но, увидев отвратительную хищную морду с топорщащимися усами перед своим лицом, он жалобно заверещал, как попавший в силок заяц, и инстинктивно дернулся. В следующее мгновение бутылка опустилась на его макушку, из глаз брызнули черные звезды, и Косяков провалился в яму небытия.
Электрический будильник, как ему и полагалось, затрещал ровно в половине восьмого. Нудный однотонный треск, длящийся до тех пор, пока не нажмешь на вечно ускользающую из-под пальцев кнопку, раздражал неимоверно. Косякову не хотелось просыпаться, стучало в висках, и ныл затылок. Еще не совсем проснувшись, он вспомнил привидевшийся во сне кошмар и враз покрылся холодным потом. Чего не приснится с перепоя. Из-за этого Бершадского одни неприятности. Вениамин зашарил по журнальному столику и с удовольствием, как клопа, придавил скользкую кнопку. Будильник замолчал.
Некоторое время Косяков лежал неподвижно, собираясь с силами перед неотступным рабочим днем. Надо вставать, умываться и вообще скорее покидать квартиру (времени до начала службы в обрез), но сил не было, равно как и желания начинать новый бег по кругу, гордо именуемому жизнью.
Невозможно не сказать здесь о тех отношениях, что сложились у Вениамина Косякова с институтским коллективом. Хотя в его трудовой книжке и имелась запись, что он является инженером отдела информаций, никаким инженером он на самом деле не был. Окончив педагогический институт и сняв с нивы народного просвещения небогатый урожай в деревне, Вениамин вернулся в город твердо уверенный лишь в одном — ноги его в школе больше не будет. Филологическое образование весьма ограничивало поле деятельности, и, помыкавшись с полгода и насмотревшись на бывших сокурсников, пристроившихся кто в многотиражку, кто в домоуправление, Вениамин нашел, наконец, тихую пристань в „Союзпромналадке“, куда его взяли по дружеской протекции начальника отдела кадров, который в свою очередь был чем-то обязан первому тестю Косякова. В этом институте Вениамин благополучно пережил время застоя, годичное усиление борьбы за производственную дисциплину в бытность Андропова, оцепенение и апатию правления Черненко, а также антиалкогольный указ 1985 года. Кроме того он успел за это время дважды развестись и получить повышение по службе. Из простого инженера стал старшим, что дало ему прибавку в жаловании на тридцать рублей. Надо заметить, что если последствий первого развода Косяков как бы и не заметил, то после второго все значительно изменилось. От этого брака остался ребенок — сын Алешка, а, значит, и алименты. А кроме того, годы, годы...
На некогда каштановой макушке Вениамина Никитича Косякова образовалась устойчивая проплешина. Постоянное одиночество наложило унылую печать на сухое интеллигентное лицо, расчертив его морщинами, а водянисто-голубые глаза из-за золоченой оправы очков смотрели на мир устало и печально. Короче, в свои тридцать пять лет Вениамин выглядел на все сорок, и это не прибавляло оптимизма.
Пытаясь избавиться от грустных мыслей, Вениамин провел рукой по лбу и натолкнулся на почти высохшее махровое полотенце. Это что же, он еще и компресс себе делал?
Смахнув полотенце вялым движением на пол, Косяков откинул одеяло и спустил с дивана ноги. Если бы он наступил на оголенные провода, то и тогда вряд ли бы заорал так истошно — его ступни коснулись чего-то мягкого, ворсистого и несомненно живого. Опомнился Вениамин стоящим на диване и сжимающим пижаму у самого горла, а снизу, с коврика, на него смотрела громадная серая мышь. Морда мыши выражала явное неудовольствие, и Косяков вдруг отчетливо понял, что ночной кошмар имеет место быть на самом деле.
— Ну, че орешь? — брюзгливо спросила мышь и потянулась. — До чего нервные мужчины пошли, — пожаловалась она неизвестно кому. — Ну ладно, женщины. Они все время вопят. Но ты-то, — укоризненно обратилась она к Вениамину, продолжавшему стоять на диване в позе княжны Таракановой, застигнутой наводнением.
Но Косяков лишь по-рыбьи открывал и закрывал рот. Ни одного звука после истошного вопля он так и не сумел выдавить из перехваченного спазмой горла и только близоруко таращился на страшного гостя.
— Ох, и надоел ты мне, — устало созналась мышь и поднялась с коврика во весь свой немалый рост. — То с гвоздодером кидаешься, то орешь, как резаный. Давай вставай, умывайся, будем приходить к консенсусу, — произнесла она неожиданное слово. — Пока умываешься, я что-нибудь на стол соображу.
Как во сне, Вениамин опустился наконец с дивана и, забыв надеть тапочки, прошлепал в ванную. Холодный кафель пола несколько привел его в чувство. На кухне слышались звуки мышиной возни.
— Быстрее собирайся, — командовала мышь, перекрывая плеск воды из крана. — Опоздаешь ведь, а нам еще поговорить надо.
Всмотревшись пристально в Зеркало, Косяков обнаружил под обоими глазами по приличному синяку. Удар бутылкой тоже не прошел даром. Затылок ныл, и больно было прикоснуться даже к волосам.
Вениамин соскреб начинающую седеть щетину с подбородка, ополоснул лицо и принялся облачаться в конторскую униформу. Галстук, как он ни пытался завязать его ровно, все равно вышел с кривым узлом, и Косяков махнул на наряд рукой. К тому же из кухни его все время подбадривали и подгоняли.
Идти туда не хотелось, но, понимая безвыходность положения, Косяков все же пересилил себя. Оказалось, что за время его сборов мышь успела сварить два яйца и вскипятить чай. Сейчас она чинно сидела, деликатно подобрав под стул хвост, и терпеливо поджидала, когда Вениамин подойдет к столу.
Первое, на что обратил внимание Косяков, зайдя на злополучную кухню, так это на пол. Щель была аккуратно заделана, доски на месте и даже плинтус прилажен, как положено. Гвоздодера нигде не видно.
„Прибрала, гадина", — подумал Косяков и бочком пробрался на свое место.
— Значит, так, — мышь ловко катнула в сторону Косякова по столу яйцо, — от тебя толку мало, поэтому говорить буду я. Давай расставим точки. С тем, что я существую, ничего не поделаешь, — при этих словах мышь довольно огладила свое уродливое туловище. — Про эволюцию тебе рассказывать бесполезно, но я все-таки попробую. Помнишь, как ты купил в магазине „Зоокумарин" и напичкал этой дрянью кашу для приманки?
Косяков обреченно кивнул.
— Вот, тогда все и началось. После твоей отравы мне чуть конец не пришел, но обошлось. Мало того, начался рост тела и сознания. Что там в твоем „Зоокумарине“ было, не знаю, может, мне пропорция нужная попалась или еще что, но пошла отрава на пользу, не то что остальным, — здесь мышь прервала монолог и смахнула то ли притворную, то ли настоящую слезу, — Короче, произошел интеллектуальный взрыв. Без книжек и телевизора трудно стало обходиться. Ты включаешь программу „Время", а я под диван — тоже слушаю. Ты — газету в мусорное ведро, а я потом шуршу, читаю. До всего своим умом доходить пришлось. Но когда особенно сильный рост пошел, труднее стало. В дыру не пролезешь, с кормежкой туго. Кроме того меня в подвале засекли и хотели охоту устроить.
Не очень вникавший в мышиную речь Вениамин в этот момент припомнил, что действительно неделю назад заходил к нему нетрезвый сантехник Эдик из второго подъезда и говорил, что в подвале завелась гигантская крыса. Эдик спрашивал, нет ли у Косякова охотничьего ружья или газового баллончика на худой случай, так как теперь в кладовки боятся ходить даже мужчины.
— Оставался один выход — перебраться к тебе, — мышь виновато развела лапами.
— Ане могли бы вы, — выдавил Вениамин, — пойти жить в другое место. Например, в институт. Наладили бы контакт с учеными. Все-таки феномен, что ни говори.
— Избавиться хочешь? — напрямую спросила мышь. — Не выйдет! И вот что, давай переходить на ты. Нам еще долго вместе жить. И потом учти, я — мужчина.
— Что? — не понял Косяков.
— Ну мышь я, мышь, но — мужчина. Понял? Мышь без мягкого знака, если хочешь. Мы-ш-ш! — выделяя последнюю согласную, прошипел пришелец из подвала. — Мутант, чтобы тебе понятнее было. Ты что-нибудь читал об этом?
— Что-то читал, но это — фантастика.
— Сам ты фантастика, — фыркнула мышь. — Зови меня Алик. Ладно? Короткое красивое имя. Так в следующий раз и говори — Алик.
— Я попробую.
— Зачем пробовать? Прямо сейчас говори — Алик.
— Алик, — покорно произнес Косяков.
— Уже лучше, — одобрил Алик. — За то, что бутылкой ночью двинул, прошу извинить. Но тогда не до объяснений было, уж больно ты озверел. И не вздумай в милицию заявлять или еще куда. Да ты ведь и не станешь, правда? Кто тебе поверит?
— Никто не поверит, — тихо подтвердил Косяков.
— Молодец! — похвалил Алик. — А теперь беги, на работу опоздаешь. Да, чуть не забыл, у тебя в холодильнике пусто, так купи что-нибудь. Сыр, колбасу, молоко. Яиц три штуки осталось. Цыпленок не в счет, я его днем съем.
— А может тебе хрену с марципанами? — съязвил Косяков, не выдержав такой наглости.
— Давай по-хорошему, — попросил неприятным тоном Алик и оскалился. — У тебя гость, а ты жадничаешь. Гость, он всегда есть хочет, — афористично произнес Алик. — Особенно быстрорастущий.
— Ты что, с луны свалился? — начал было Косяков, но прикусил губу, припомнив откуда свалился неожиданный гость. — Колбасу ты ночью слопал последнюю, на этот месяц у меня талонов больше нет. Сыр я теперь сам только во сне и вижу. Яйца на рынке по рублю за штуку. Молоко, правда, иногда в магазине бывает, но это' в свой обеденный перерыв бежать, а то не достанется. Там масло еще в холодильнике есть.
— Зато хлеба мало. Хлеба еще купи.