— Хлеб куплю, — пообещал Вениамин. — А остальное — не знаю.
— И на том спасибо, — язвительно прошипел Алик. — А ты что, с такой мордой на работу и явишься?
Косяков побежал в ванную снова смотреться в зеркало. Синяки приобрели более густой фиолетовый тон.
— Ты хоть припудри под глазами-то, — наставлял Алик, стоя за спиной. — Все не так заметно будет.
— Да откуда у меня пудра? Что я — куртизанка?
— Разве нету? — посочувствовал Алик. — А может осталось от той блондинки, что к тебе ходит?
— Знаешь что! — взвизгнул Косяков. — Вот это тебя не касается! И замолчи! — заорал он, видя, что Алик хочет что-то возразить. — Не суй нос куда не следует.
Косяков пулей вылетел в прихожую и сорвал свою искусственную шубу с вешалки. На ходу заматывая шарф, он выскочил на лестничную площадку и со злостью захлопнул дверь.
Сразу около двери он обнаружил соседского кота Барсика, возбужденно принюхивающегося к запахам, несущимся из квартиры. Пнув ни в чем не повинное животное, Вениамин помчался к остановке по оживленному в преддверии рабочего дня микрорайону.
Серая типовая пятиэтажка, в которой Косяков обитал последние три года, располагалась в отдаленном жилом массиве, любовно именуемом в любом городе рабочей окраиной. Район ТЭЦ-5 всегда считался дырой, но к тому же здесь еще построили и здание пединститута, и теперь будущая интеллигенция составляла крепкую конкуренцию работягам в общественном транспорте, создавая предпосылки социальной напряженности. До центра отсюда можно добраться только обозами, как некогда добирались мужики из Архангельска в Москву. Каждый „обоз“ состоял из трех-четырех автобусов, иначе они не ходили. Если повезет, то счастливчик успевал втиснуться в один из них, если нет — то надо ждать другого „обоза“. А интервалы между движением достигали иногда часа.
Еще подбегая к остановке, Вениамин убедился, что на свой „обоз“ он опоздал. Около сваренной из заледеневших на ноябрьском ветру металлических листов будочки (из таких обычно делают гаражи) стояло всего три человека. Они с тоской смотрели на удаляющие огни последнего автобуса, неторопливо уплывающего в сторону цивилизации.
— Не повезло, черт! — выругался Косяков и стал привычно пританцовывать. Опыт подсказывал, что ждать придется долго и накопленное за ночь тепло надо сохранять.
Раньше Косяков жил в центре города, но после второго развода при размене удалось отыскать жилплощадь только здесь. И то, как уверяли его знакомые, повезло. Все-таки отдельная квартира, а не коммуналка, как обычно. Все три года Косяков маялся и мечтал обменяться хоть чуть поближе к месту работы, но попытки оказались тщетными. Со временем Вениамин смирился с неудобствами и они стали как бы составными частями его жизни. В обычные дни он их научился просто не замечать, но сегодняшний день никак нельзя отнести к разряду обычных, у Косякова обострились все чувства, поэтому, топчась по мерзлой земле, он непрестанно ворчал и чертыхался. Поняв через двадцать минут, что опоздания на работу не избежать, Вениамин пошел звонить по телефону-автомату, чем чуть все не испортил. Пока он набирал номер негнущимся пальцем, к остановке подкатил автобус. Не успев сказать в трубку ничего, несмотря на призывные „алло“, Косяков, как спринтер, рванул от автомата к остановке, но только получил по рукам закрывающимися дверями. В тот момент, когда он уже решил, что жизнь кончена и сопротивление року бесполезно, подошел второй автобус — в него-то Косяков заскочил одним из первых.
На вахте дежурили упраздненные решением правительства, но стойко выжившие народные контролеры. Косяков хотел уже юркнуть обратно на улицу, но его заметили и призвали для опознания и занесения в протокол. Сколько раз начальница отдела Инга Валентиновна повторяла Косякову, что лучше опоздание на час или два, чем на двадцать минут — обычно после непродолжительного дежурства контролеры мирно шли по отделам пить чай, и можно было безбоязненно являться на службу, избежав отметки о нарушении трудовой дисциплины. На сей раз не повезло. Ликующая заместитель начальника отдела кадров Юлия Антоновна, с вечно змеящейся на тонких губах улыбкой штатного инквизитора, торжественно занесла фамилию Косякова в кондуит и ласково проводила его через вертушку.
„Разборок не избежать", — подумал Вениамин, представив, что скажут ему в отделе.
Отдел, в котором работал Вениамин, был сугубо женским, и это жизни не упрощало, скорее наоборот. Косяков, даже став старшим инженером, в своей работе понимал не больше, чем в первый день прихода в институт. Когда-то его принимали для редакторской обработки аннотаций к научным трудам сотрудников, но до этого дело так и не дошло, и теперь Вениамина посылали курьером, когда требовалось отнести срочную бумагу, заставляли печатать на машинке непонятные технические тексты и отправляли за десять минут до звонка на обед занимать очередь в столовой.
Для сотрудниц он скоро стал своим в доску, и если в его присутствии еще не примеривали различные детали интимного дамского туалета, то только потому, что при первом вопле восторга, возвещавшем о появлении очередной обновки, он безропотно поднимался и отправлялся на перекур.
Инга Валентиновна, непосредственный начальник Вениамина, относилась к своему подчиненному в зависимости от непостижимого женского характера по-разному. Вступив в знойный период послебальзаковского возраста, полная и одышливая Инга Валентиновна главным своим достоинством считала пышность фигуры и всячески поддерживала форму, безостановочно поглощая сдобу. Когда, надев атласное платье, пикантно облегающее ее выпуклости, мерцая и переливаясь в этом одеянии, Инга Валентиновна появлялась в институте, больше всего она напоминала морского котика на лежбище.
Иногда начальница была приветлива и внимательна, подолгу расспрашивала Косякова об очередной книжной новинке — Вениамин был заядлым книголюбом, иногда — насмешлива и высокомерна, чем ввергала подчиненного в основательную растерянность. Две незамужние сотрудницы отдела — Олечка и Тамарочка, примерно одного возраста с Вениамином, также не давали ему расслабиться ни на минуту. Одним словом, жизнь Вениамина Никитича Косякова была трудна и запутана.
Коллеги встретили появление Косякова в общей комнате дружным молчанием. Некоторое время Косяков посидел за столом, беспокойно барабаня пальцами по полированной столешнице, — делать было абсолютно нечего, но кроме вины за безделье томило предчувствие неприятного разговора, неизбежного из-за опоздания и странного внешнего вида. О том, что под его глазами красуются весьма заметные синяки, Косяков не забывал ни на минуту, ловя осторожные взгляды сотрудниц.
Первой нарушила затянувшуюся паузу начальница. Инга Валентиновна внимательно осмотрела Вениамина и сухо осведомилась о его здоровье. Косяков сглотнул слюну и бойко начал врать. Версия о недостаточном освещении в подъезде и вследствии этого неосторожном ударе лбом о косяк собственной двери была встречена вежливым недоумением.
— Косяков ударился о косяк, — глупо скаламбурила смуглянка Тамарочка и верноподданически хихикнула. Но ее никто не поддержал.
— Но все же, Вениамин Никитич — Инга Валентиновна откинулась на спинку положенного ей по рангу кресла, — вы, надеюсь, понимаете, что являться в таком виде на работу не совсем прилично. Я знаю, у мужчин могут быть встречи с друзьями, — в этом месте Инга Валентиновна укоризненно вздохнула, — но всему есть мера.
— Инга Валентиновна, — Косяков умоляюще приложил руки к груди. — Честное слово, об косяк.
— И все-таки, — брезгливо продолжила начальница, — вид у вас не совсем здоровый. Этот ваш Бершадский плохо на вас влияет. Надо уметь выбирать друзей, Вениамин Никитич.
— Известное дело, холостое, — внесла свою лепту в разговор покрытая мелкой сетью морщин, как картина старых мастеров трещинами, Олечка, — не сидится дома.
— И почему, скажите пожалуйста, — безжалостно добивала Косякова Инга Валентиновна, — от вас так пахнет мышами?
Удар попал в самую точку. Косяков поперхнулся, закашлялся, очки съехали с переносицы, открывая заслезившиеся бледно-голубые глаза.
— У меня в квартире мыши, — выдавил он, когда приступ кашля прошел. Дрожащими пальцами он проверил узел галстука и ослабил его.
— Так заведите кота, — поставила точку Инга Валентиновна.
Через час она нашла повод удалить Косякова из института, поручив ему отправить корреспонденцию по почте.
— И завтра можете не приходить, — напутствовала она напоследок. — Без содержания оформлять не будем, потом выйдете на день раньше из отпуска.
Косяков и сам был рад исчезнуть из стен насквозь дисциплинированного учреждения. Без сожаления он отказался от утреннего чая, которым начинается всякий рабочий день, и, оскальзываясь стоптанными каблуками на ступеньках, скатился к выходу.
Но, едва покинув институт, Вениамин понял, что идти ему совершенно некуда. Мысль о доме вызывала омерзение и отчаянье. Там Алик, нахальный подвальный монстр, от которого невозможно избавиться, он же — причина всех косяковских неприятностей.
— Что же делать? — лихорадочно соображал Косяков, подставляя то одну, то другую щеку поземке. — Попробовать разыскать Бершадского, что ли? Может, он что посоветует?
Бершадский жил на другом конце города, за рекой, на Северо-Чемском жилмассиве, как и до Косякова, до него было часа полтора пути. Но выбирать не приходилось. Он — единственный человек, с кем Вениамин мог сейчас поделиться своими горестями.
После начала рабочего дня в учреждениях и перед обеденным перерывом транспорт переставал ходить даже в центре города. Куда девались в это время автобусы, троллейбусы и трамваи, оставалось лишь гадать. По возможности замаскировав лицо шарфом и надвинутой на самые глаза шапкой, Косяков направился в сторону метро.
Минуя проходным двором гостиницу и ресторан „Дружба", Вениамин наткнулся на замаскированный под автобус видеосалон. Несмотря на холод перед ним суетилась небольшая толпа школьников, жадно прислушивающихся к доносящимся из автобуса сладострастным стонам. Косяков убыстрил шаги, стараясь не вникать в подробные комментарии школьной очереди, но тут его настигли из автобуса такие откровенные звуки и прерывистое дыхание, что жарко загорелись уши и похолодела спина.