Алик доверительно продолжал.
— Бояться всего надоело. Кошка зашла в подвал — бойся. Кусок колбасы нашел — тоже бойся, вдруг отравленный. — При этих словах Косяков испуганно вздрогнул, но Алик успокаивающе махнул лапой, мол, чего там, дело житейское. — Полез дыру прогрызать, до пищи добираться — опять бойся, вдруг чем в углу завалит. Страшная жизнь, одним словом. А у тебя здесь, — Алик оценивающе оглядел кухню, — красота! Холодильник не мышеловка, дверцей не придавит. В шкафах — крупы всякие, хочешь так ешь, хочешь — вари, чтобы помягче было.
— Что же, лишь в жратве и счастье? — не выдержал Косяков. — Неужели больше ничего и не надо?
— Отчего же, — Алик смущенно моргнул маленькими глазками. — Диван еще один надо, потом ковер на пол, а то холодно. Телевизор цветной, я у соседей твоих видел, не то что у тебя, черно-белый.
Косяков благородно скрестил на груди руки. „Животное, — подумал он. — Разговаривать научился и возомнил. Диван ему, телевизор, а о духовном ни слова. О деле — молчок. Да и какое у этого мыша может быть дело? Дырки в полу грызть?". Вениамин почувствовал себя очень уверенно. Страх исчез, осталось любопытство, смешанное с гадливостью. „Не травить его, что ли? Пойти, скажем, завтра в биологический институт, пусть забирают, исследуют. Это даже забавно — говорящая мышь. Нет, так опять хлопот не оберешься. Пусть пьет чай, завтра Бершадский придет, поможет от тела избавиться".
Задумчиво Алик поболтал ложкой в чашке и опять потянулся к вазочке. Искоса наблюдавший за ним Косяков вдруг уловил в выражении мышиной морды что-то невыразимо грустное и неожиданно подумал, что говорил-то Алик от души. Да и о чем возвышенном и вечном может думать мышь из подвала? Ей бы наесться вволю, а потом уж все остальное. Алик взял в лапу чашку. Вениамин приподнялся над стулом, словно хотел остановить его, но было уже поздно. Алик сделал громкий большой глоток.
Луна тащилась за Косяковым, словно привязанный за веревочку желтый воздушный шарик. Сгоряча Вениамин отмахал две автобусные остановки и даже не заметил этого — в ушах все еще стоял предсмертный, полный звериного ужаса вопль Алика. Косяков помотал головой, желая избавиться от наваждения, но так и не смог изгнать из памяти судорожно ползущую по столу серую лапу с черными, будто наманикюренными когтями. Мышь рухнула в просвет между столом и плитой, полностью перекрыв узкий спасительный проход, и Вениамин еще минут пять стоял у окна, не решаясь перешагнуть через слабо подергивающееся тело. Как он очутился в прихожей, как выскочил за дверь собственной квартиры, Косяков не помнил, да и не хотел вспоминать.
К ночи мороз стал сильнее, зато ветер утих. Только сейчас Косяков обнаружил, что оставил дома перчатки, и сунул зябнущие руки в карманы.
Ни за что он не вернется обратно, ни за что. По крайней мере не сейчас. Только бы Бершадский не отправился куда-нибудь к друзьям. Да нет, спит, наверное, Бершадский, напившись черного, как деготь, вермута, и видит сны, а вот Вениамину опять приходится колесить по городу, спасаясь от незванного гостя.
Вениамин со злостью пнул ледышку, и она вылетела на пустую дорогу, вертясь и сверкая, словно кусок драгоценного камня. В окнах домов горел свет, но на улице было пустынно и тревожно. Вдалеке завыла собака.
— К покойнику, — слабо прошептал Косяков и прислушался. За поворотом едва различимо послышался шум мотора.
Проспавшийся за вечер Борис принял Косякова без удивления. Почесывая свалявшуюся бородку и позевывая, Бершадский провел Вениамина в комнату и сел на разобранный диван, приготовясь выслушать. Косяков все не мог успокоиться и нервно ходил по комнате, прикуривая одну сигарету от другой.
— Чего дергаешься? — вопрошал Бершадский, наблюдая за своим мечущимся другом. — Сдохла мышь? Сдохла. Ты этого хотел? Этого. Так сядь, успокойся. Деньги есть? — дежурно поинтересовался он финансовым положением Вениамина.
— Хватит! — почти истерично крикнул Косяков. — Хватит пить. Надо думать, куда я дену теперь этого дохлого... — он запнулся. — Эту дохлую...
— Завтра утречком и разберемся. Придумаем чего-нибудь. Ведь не человека же ты убил? Не человека, — затянул сначала свои вопросы и ответы Бершадский. — Закопаем.
Поспать в эту ночь Косякову так и не удалось. Отдохнувший Бершадский спать не хотел, а Вениамин, возбужденный событиями последних суток, почти не сомкнул глаз. Ночь прошла в разговорах. Было составлено с десяток планов на утро, но толком так ни до чего и не договорились. Кончилось тем, что часов в десять, когда все нормальные люди уже ушли на работу, друзья предприняли экспедицию в квартиру Косякова.
Соседский Барсик, так же как и вчера, сидел на подстилке у самой двери. Вениамин трагически сморщился и пнул кота, тот коротко мявкнул и отскочил в сторону, но далеко не ушел. Кончик его хвоста мелко подрагивал, глаза горели воинственным пламенем, и Косяков даже подумал — не пропустить ли им кота впереди себя в квартиру, но потом отказался от этой мысли. Он вытащил из кармана ключи и протянул их Бершадскому.
Борис нехотя принял ключи, но дверь открывать не торопился.
— Ты уверен, что мышь сдохла? — почему-то тихо спросил он.
— Упала, как подкошенная, — бодро ответил Вениамин и сделал шаг назад.
— Тогда сам открывай.
— А, черт с тобой! Помощничек,— Косяков вставил ключ в замок.
То, что произошло в следующее мгновение, не могло быть увиденным Вениамином и в самом кошмарном фильме ужасов. В приоткрывшуюся щель стремительно просунулась рука, с нечеловеческой силой схватила его за шарф и сдавила горло. Колени Косякова безвольно подогнулись, и тут же он ощутил себя летящим куда-то вглубь квартиры. Ударившись о стену, Косяков сполз на пол и сразу же на него сверху грузно рухнул истошно вопящий Бершадский. Послышался короткий хлопок входной двери, как бы отсекающий путь к спасению. Ловушка сработала.
Вставать с пола Косяков не спешил. Рядом неуклюже барахтался Борис, он слабо всхлипывал и тоненько подвывал, шаря руками в поисках свалившегося треуха. Его лысина матово поблескивала в полутьме прихожей.
Страх и безысходность — вот что испытывал Вениамин в данную минуту. Кричать бесполезно, все соседи, кроме немощных пенсионеров, на работе. На помощь рассчитывать нечего. А то, что сейчас должно произойти, не вызывало у Косякова ни малейших сомнений. Убийство — вот что должно сейчас совершиться в квартире. Вероломства Алик не простит. Но не лежать же так на полу, ожидая пока тебя прикончат. Пока есть возможность, надо защищаться, и Вениамин вскинул голову.
Несмотря на полумрак, Алика он увидел сразу. Зловеще раскачиваясь, монстр стоял, словно снова готовился броситься на противников, но даже в такой критический момент Косяков с удивление заметил, что это, вроде, уже вовсе и не тот Алик, которого он бросил вчера подыхать в кухне. Тело мыши странно вытянулось и распрямилось, морда приобрела очертания человеческого лица, удлинились лапы.
— Алик! — не удержался Вениамин от удивленного восклицания и сел, опираясь спиной о стену.
— Предатель! — Алик сделал шаг вперед и снова схватил Косякова за шарф. — Убийца! А теперь сообщника привел? Думал я подох, да?
— Думал, подох, — кротко согласился Вениамин и икнул, так как Алик резко дернул его, поднимая с пола. — Но я же тебя пожалел потом, — попытался он оправдаться, пока Алик тащил его за шарф в комнату. — Я тебя потом пожалел...
Дотащив Вениамина до дивана, Алик сильно толкнул его в грудь, и Косяков снова упал, на этот раз на мягкие подушки. При нормальном освещении вид Алика поражал еще больше. Шерсть клочьями висела на мышином туловище, приобретшем почти человеческое сложение. Хвост отпал и длинным ворсистым бичом валялся около письменного стола. Перед Вениамином стоял карикатурно похожий на человека урод с безвольно убегающим назад подбородком и свирепыми глазками; длинные, словно искалеченные полиартритом, пальцы с острыми синеватыми ногтями судорожно сжимались в кулаки и тотчас разжимались, как будто их хозяин еще не решил, что же ему с Косяковым делать — дать еще раз по морде или вцепиться в горло.
— Давай поговорим спокойно, — попытался овладеть ситуацией Вениамин. — Мы ведь можем все нормально обсудить. Мы же разумные существа! — взвизгнул он, видя, что Алик сделал шаг по направлению к дивану.
— Разумные! — прохрипел Алик, откровенно насмешливо разглядывая Косякова. — Ты уже дважды пытался меня прикончить. Только на это твоего разума и достает. Феномен природы для тебя — всего лишь помеха в личной жизни. Ты хоть подумал, какое научное значение имеет для человечества моя эволюция? Ни фига ты не подумал, — заметил он, перебивая пытающегося возразить Вениамина. — Дружка своего привел, соучастника. Выползай! — приказал Алик, и только сейчас Косяков заметил, что на пороге комнаты на четвереньках застыл Бершадский. — Выползай, выползай, разговаривать будем.
Разговор получился скомканный. Бершадский и Косяков сидели рядом на диване, как на скамье подсудимых. Сходство дополняли их понурые спины и опущенные головы. Председательствовал Алик — он расположился в единственном кресле напротив провинившихся друзей и, казалось, полностью освоился с обстановкой. По всему полу валялась шерсть, клочьями падающая с Алика.
— Значит, так, — хладнокровно рассуждал Алик, непринужденно закинув ногу на ногу. — Будем сосуществовать. Продукты — с базара, на диване сплю я, телевизор нужен новый.
В ответ на наглые требования, аннексии и контрибуции Косяков только согласно кивал, а бледный от ужаса Бершадский трясущимися руками пытался прикурить, безумно осматривая квартиру.
— Я бы, конечно, мог выгнать тебя к чертовой матери, — обращаясь к Вениамину, хриплым голосом вещал Алик, — но одному скучно. Потом кормежка — это очень важно — опять же с тебя.
Косяков сидел на диване и обреченно думал, что старая жизнь ухнула куда-то в прошлое, исчезла безвозвратно; прежний, как ему теперь казалось, безмятежный покой недостижимым призраком растаял и улетучился. Власть захватила огромная голая мышь, самодовольно развалившаяся в его кресле, в его доме, — подумать только, в