Третий раз оставляют в зоне. Гуляй, Ставин, береги свое драгоценное. Нарядчик объявил: „По распоряжению культурно-воспитательной части". В бригаде кто-то усмехнулся, гад!..
А, действительно, почему меня в КВЧ вызвали?
В клубе неприбрано. Занавес оборван. „Задник" прямо на стене писан: речка, лебеди плавают, рожь желтеет, самолеты летают. Чеховского „Медведя“ в такой декорации играли. И вечно тут нетоплено. Известка на стенах сырая — посинела, облупилась.
— Фамилия?
— Ставин.
— Барак?
— Двенадцатый.
— Топай к начальнику. Кличет.
Не забыть бы подстрелить у начальника старую газетку — курить не из чего. А уж если две — одну бригадиру в подарочек.
Табличка новая: „Начальник КВЧ“. Все буквы разноцветные — старался художник-подхалим.
— Разрешите?.. Вы меня вызывали?
— Заключенный Ставин? Вызывал.
А это и не начальник КВЧ. Это какой-то не наш, не лагерный. Совсем молодой парень; может, чуть постарше меня. Гимнастерка из синей „диагонали“. Огромнейшая шевелюра — пишет человек, наклонил голову, лица не видать.
— Я пригласил вас... Я вызвал вас, заключенный Ставин, чтобы побеседовать относительно вашего возмутительного поведения.
Голос у парня ломкий — то низкий, то высокий. И любопытно было бы узнать, почему этот добрый молодец в тылу сидит, а не на передовой?
— Вы — новый начальник культурно-воспитательной части?
— Я? Да вы что?.. Я помощник прокурора по надзору. Разве вам не объяснили?
— Нет, в зоне оставили по распоряжению начальника КВЧ.
— Да-да, это я так попросил. Ведь для вас удобнее?.. Итак, заключенный Ставин, догадываетесь, за какие такие дела вами интересуется прокуратура?
— Не догадываюсь.
— А мы вот знаем... Следствие — наука точная... Месяц тому назад вы давали показания в суде. Припоминаете? Или вы так часто даете фальшивые показания, что уже забыли?.. По делу заключенного Берга, вспомнили?
— Почему фальшивые? Я ничего...
— Помолчите, заключенный Ставин! Надеюсь, вам суд разъяснил, что за дачу за-ве-до-мо ложных показаний к вам может быть применена санкция, предусматривающая лишение свободы сроком до двух лет. Говорил вам судья?
— Это каждому известно.
— Почему же вы потянули на суде такую явную липу? Про танки, про корову Елизавету?
— „Красавица Эльза“ ее звали.
— Неважно. Мы теперь прекрасно понимаем, как вами было состряпано это грязное дело. Не воображайте, что мы такие идиоты и ни о чем не догадываемся. Следствие — наука точная.
— Здорово! Как же я состряпал это дело?
— А вот вы сами нам об этом расскажете.
— Нечего мне рассказывать.
— Запираешься, сволочь?
— Меня вызвал к себе майор Шуриков и сказал, чтобы я там подписал. И все дело.
— Ка-акой ребеночек! Агу-агу-агусеньки!.. А совесть у тебя имеется? Ты же молодой парень — на фронте такие, как ты, кровь проливают за Родину. Про Зою слышал? Про капитана Гастелло слышал? Про панфиловцев читал?.. Нет, я вижу — слабовато у вас тут поставлена агитационно-массовая работа. Твои сверстники кровь проливают, а ты тут сидишь себе, как в сберкассе, на всем готовом и подлую карьеру делаешь! Не сметь спихивать на майора Шурикова, заключенный Ставин! Майор Шуриков наш испытанный работник, и мы не дадим клеветать на него!
— Да ведь сам Берг на суде говорил...
— Что он говорил?.. Прочтите, прочтите, что говорил на суде заключенный Берг! Тут все написано. Читайте.
Круглые школьные буковки; все строчки валятся вниз слева направо — очень уж спешила рыженькая секретарша, а Берг говорил так быстро....
„Ничего я не рассказывал." Это придумал плохо и глупо. У нас нет личных счетов. (Густо зачеркнуто)... дали такую команду задержать. Против меня неразумный щенок. Клевета и вредительство. Меня сняли с работы, где начальником мой студент".
— Все! Щенок — это вы, заключенный Ставин.
— Но ведь Берг говорил про Шурикова.
— Слушай, парень, ты Шурикова оставь. И брось темнить. Сейчас не тридцать седьмой!.. И клеветать на товарищей, одетых в военную форму, мы тебе не позволим... А хочешь, расскажу, как было? Я тебе в точности все расскажу!
— В натуре?
— Не улыбайся. Вот как было. Вы наверняка просили у Берга, чтобы он вас перевел с бетона куда-нибудь в контору. Чтобы ручки поберечь: как же, музыкант, трубач! Тачку вам катать несподручно: интеллигенция!
— Давай дальше.
— А Берг вам отказал. И тогда вы, заключенный Ставин, пошли к майору Шурикову и оклеветали инженера по злости. Что в башку пришло, то и понесли. А майор у нас человек простодушный — поверил на слово... Счастье, что судья попался опытный, старый.
— Берга оправдали? Не может быть!..
— Берга отсюда этапировали — может, в Караганду, может, на Колыму, не знаю... А дело его направлено в Особое Совещание. Там решат. А Шурикова в обиду не дадим, так и знайте!
— А что от меня надо?
— Вас могут вызвать для нового допроса ... кто-нибудь из Областной прокуратуры. Так я советую вам чистосердечно признаться, что вы оклеветали заключенного Берга из корыстных побуждений. Имейте в виду, заключенный Ставин, если вы и впредь будете давать такие лживые и неуверенные показания, то...
Виброрейка такой инструмент: два метра обыкновенного рельса, на нем — электрический мотор с эксцентриком; эксцентрик крутится, рельс трясется мелкой дрожью. По бокам рельса приварены два длинных толстых прута, как оглобли — за них нужно тащить виброрейку. Тащить не по ровному — по бетонной щебенке. Рейка трясется, давит на щебень — он оседает в цементной жиже. После такой трамбовки получается ровный бетонный пол.
Работа — ничего, не пыльная. Силенка требуется, конечно. А так, чтобы думать, мозги утомлять — ни-ни! И процент всегда хороший получается — девятьсот граммов пайки отдай, начальник, не греши! Ударную кашу тоже отдай! Еще бы: целый день в таком грохоте, а руки... После работы, пока с объекта до зоны идешь — пальцы все время трясутся, как под током.
А работать интересно! Пол получается, как биллиардный стол, только с блеском! Эту виброрейку не дурак придумал. Конечно, сил она забирает до чертиков, но, все-таки, механизм, аппарат. Интересно!
— Ставин!.. Ставин!.. Я вас ищу!.. Да выключите мотор — ничего не слышно!..
Ставин кладет наземь стальные оглобли, вырубает рубильник. Сжимает и разжимает пальцы.
— Привет, гражданин инспектор! — подает он руку Лине Артюшкиной и на всякий случай озирается: рукопожатие с вольняшками категорически запрещено.
— Отдохните немного, Ставин.
— А бригадир?
— Он разрешит. Кузнецов! Александр Николаевич, пожалуйста, отпустите Ставина со мной минут на двадцать. Он мне поможет „Боевой листок" повесить.
— Аккурат на двадцать, Лина. Бетон стынет... Слышь, Ставин?
— Я знаю, Александр Николаевич. Не тревожьтесь.
— Хороший у вас бригадир, — говорит Лина. — Солидный.
— Председателем колхоза был. Орденоносец.
— Сразу видно. Солидный.
— В гражданскую партизанил... Между прочим, не матерится.
— Хороший, хороший. Вам повезло.
Вокруг стройка. Длинные кирпичные корпуса выросли в березовой роще. И розовые корни деревьев разорваны глубокими магистральными траншеями. Рядом со штабелем сырых досок торчат желтые цветы одуванчиков. Зеленая травка на взгорочке припудрена известкой.
После железного воя виброрейки все вокруг кажется тихим. Ноги разъезжаются в грязи и жидкой глине. Нагретая солнцем листва пахнет волей. Такой волей!..
— У вас шаг очень широкий, — говорит Лина. — Вы вот какой высоченный да молодой. А я маленькая и старая.
— Где же „Боевой листок"?
— В конторке у прораба. Дело не в „Листке"...
— Опять?
— Честное слово, Ставин — последний раз!
— Мне-то не жалко. Мне даже наоборот...
— Нет-нет, я понимаю — это неудобно, даже неприлично с моей стороны. Но хочется, чтобы было лучше, верно? А лейтенант не разрешает. Уж я его просила, просила. „Не положено!" — и весь разговор... Но сегодня, во-первых, такое событие! А, во-вторых, у меня для вас — маленький сюрприз.
— Какое событие?
— Да что вы! Потрясающие дела! Каменщики из триста сорок пятой бригады Иванов, Боровой и Федотов опять дали двести пятьдесят процентов! Красота?
— Без туфты?
— Конечно! Какой здесь может быть обман — все замерено.
— Молодчики. Должны им сбросить по годику.
— Ну, и надо строчки две-три... Вот тетрадка, карандаш. Сядем за трансформаторной будкой, там солнышко. А?.. Вы только не обижайтесь...
— Помолчите... помолчите... Сейчас...
Лина Артюшкина замирает. Она комкает свой неподатливый брезентовый дождевик, прижимает его к груди и, щурясь, смотрит на высокое небо. Солнце греет ее худенькие, незагорелые руки.
А Ставин глядит на темный, точно вырезанный, силуэт караульной вышки; там замер человек с винтовкой — лица его не видно отсюда, но винтовочка молнией посверкивает на солнце. Человек на вышке... Ему, наверное, тоже домой хочется.
— Пишите, гражданин инспектор!
— Уже?.. Не может быть! Талантливый вы...
— Записывайте: „Мы стоим, как и всегда стояли, на победной вахте трудовой! Двести пятьдесят процентов дали Иванов, Федотов, Боровой!" Годится?
— Еще как! Спасибочки вам, Ставин! И про вахту трудовую складно получилось... Спасибо! Так выручили!..
— А сюрприз?
Артюшкина вдруг становится серьезной.
— Хорошо... Только это очень большой секрет. Не проболтайтесь. Я вчера письмо получила. Неожиданно... Знаете от кого? Ни за что не догадаетесь! От Берга!.. Странно. Мы с ним почти не были знакомы. Он все подшучивал надо мною. И я его побаивалась: он такой умный, такой деловой, а я перед ним дура дурой. И вдруг — замечательное письмо... Он теперь на Печоре. Ему три года добавили... А не унывает! Вот характер! Письмо веселое. Кланяется вам и просит, чтобы я о вас позаботилась, не давала в обиду.-.. Вы с ним дружили?