— А что может быть не в порядке с молодым человеком, который купается в море любви? — искренне ответила Чикита.
— А когда выкупается? — спросил Минц.
— Присоединится к группе в установленный срок.
Залезли в автобус.
Минц велел внимательно смотреть по сторонам в пользу Академии наук, но Удалов смотреть забывал, потому что мысли возвращались к скорой встрече с собственной кончиной.
Дорога на кладбище вела через городские окраины. Они были различными. Кое-где сохранились старые гуслярские дома — ведь сто лет для хорошего дома — срок небольшой. Кое-где поднимались дома новые, но странно, они производили впечатление заброшенных. И народа было немного, и дети не шалили на детских площадках. Может быть* подумал Удалов, эти люди развезли с утра малышей по детским садикам, а сами углубились в созидательный труд?
Минц впился глазами в окно автобуса и непрестанно что-то шептал верхнему карману пиджака, в котором прятал минидиктофон японской работы.
Большую лужайку подстригала машина. За то время, пока проезжали мимо, Удалов успел полюбоваться тем, как она ровно стрижет травы, складывает сено в кубики, а кубики завязывает в пластиковые пакеты. Удалов хотел похвалить машину, но не успел, увидел, что на следующем газоне стоит такая же машина, но сломанная. Из ее выходного отверстия до половины высунулся куб сена. Сено пожелтело, как пожелтели и кубы, разбросанные по газону. Некому было их собирать.
— Только не сжата полоска одна... — сообщил Удалов.
— По моим наблюдениям, — сказал Лев Христофорович, — наш с тобой родной городок значительно вырос за последние сто лет, но затем пришел в упадок.
— Вы тоже так думаете?
— Посмотри на дорожки. Лишайники между плит. Взгляни на стены домов. Когда их красили в последний раз? Обрати внимание на детскую площадку — она заросла крапивой. Сомнений нет — эта цивилизация переживает упадок.
— Но как же тогда их достижения? — спросил Удалов.
— Достижения... а ты уверен, что это достижения современные, а не успехи вчерашнего дня?
Удалов не был уверен.
Автобус остановился у ворот кладбища. Ворота были приоткрыты. Туристам велели слезать и расписаться в книжечке кавказца. Каждый должен будет возместить агенству „Голден гууз“ десять долларов в рублевом эквиваленте за посещение кладбища и ознакомление с родными могилами.
Расписывались без споров, каждый думал: „Черта с два я тебе отдам эти деньги, грабитель проклятый!"
У ворот стоял сторож в черном фраке и конической шляпе.
— Из какого года прибыли, граждане? — спросил он, блеснув глазом из-под конической шляпы.
— Разве не видишь? — озлобилась Чикита, задергав красными губами. — Плановая группа.
— В списке нету, — сказал сторож.
— А разве не всем сюда можно входить? — спросил Удалов.
По дорожке навстречу шла местная семья, все в шляпах, очках, с корзинками опят.
— Как грибы, попадаются? — спросил отставник.
Местные поспешили прочь напрямик, сквозь кусты.
— Чего они? — удивился отставник.
— Испугались разоблачения, — объяснил сторож. — Грибы у нас остались только ядовитые. Их преступники собирают... чтобы от лишних ртов избавляться. — Он, наконец, нашел что-то в своей книге: — Туристы из прошлого только в организованном порядке в составе групп с сопровождающими... — Оказывается, он отыскал в своей черной потрепанной книге именно группу из Великого Гусляра образца 1996 года. Правда, что удивило Удалова — отыскал он ее не в конце, а где-то в недрах книги — и до и после их списка шли другие фамилии, другие группы. Можно было подумать, что гуслярцев в книгу записали заранее. Минц тоже обратил на это внимание.
— Возможно, все предопределено, — сказал он тихо, — только мы с тобой остаемся лопухами.
Столь крепкое словцо для Минца —исключение. Но он тоже оказался взволнован и если бы...
— Если бы не встреча с информантом, — произнес он грустно, — никогда бы на кладбище не поперся.
Эти слова примирили с ним Удалова.
Первой шла Чикита. Она повторяла:
— Участок тридцать четыре и далее до тридцать восьмого, второй поворот налево, а оттуда направо до большой аллеи.
К счастью, день был приятным, не жарким, солнце катилось к закату, золотые косые лучи резали редкую жухлую листву и замирали на верхушках крестов и звезд. Сначала от запустения и подурневшей природы, кладбище показалось Удалову незнакомым, но оказалось — это свое, родное, городское кладбище, засеянное предками, только бестолково разросшееся за последние сто лет.
Через двадцать минут они перешли к погребениям начала двадцать первого века.
Здесь стояли мертвые дубы и чуть живые осинки.
Но в целом царило пренебрежение к покойникам, словно некому было заходить сюда с цветами или просто посидеть... Удалов миновал ряд незнакомых могил и вдруг ощутил болезненный удар молнии!
Он стоял над небольшой каменной, серой, гранитной плитой. На ней
было вырезано имя:
„Удалов Максим Корнелиевич".
А чуть дальше — как взгляд метнулся! — словно за грибами пошел Удалов, чуть дальше рядом две могилы:
„Удалова Ксения Сергеевна".
„Ложкин Николай".
Нет, тут я должен быть!
А неподалеку кто-то завопил как изрезанный — это был отставной полковник ДОСААФ.
— Брат мой! — кричал он. — Братишка Василий!. На кого ты меня оставил!
Этот крик заставил Удалова отрезветь и прийти в себя.
Ничего особенного, сказал он себе. На самом деле Ксения жива и я к ней вернусь... Но где же место моего погребения? Что случилось со мной?
— Простите, — Минц обратился к сторожу. — Вы не посмотрите в своем списке, есть ли здесь моя могила? Меня зовут Минцем, профессор Минц Лев Христофорович.
— Не может быть! — откликнулся сторож. — Неужели мне довелось лично лицезреть нашего знаменитого земляка? Разрешите пожать вашу руку!
Сторож снял коническую шляпу и склонился к руке Минца. Тот смутился, руку вырвал, вдруг испугавшись, что сторож вздумает ее поцеловать.
— Ну как можно! — отвечал он, багровея. — Я же обыкновенный естествоиспытатель. Ничем не более великий, чем Павлов или Менделеев.
На звук взволнованного голоса шоп-туристы оборачивались, отрываясь от поиска собственных могил.
Удалов с торжеством смотрел на Никиту. Никита молча кривила красные губы. На нее произвели впечатления слова сторожа.
— О, нет! — громыхал сторож. — Берите выше! Не скромничайте! Вы — наш родной Фарадей!
— Еще чего не хватало! — почему-то обиделся Минц. — Только не Фарадей. Если вам хочется меня обязательно сравнивать, ну возьмите, к примеру, Гумбольдта или Аристотеля.
Минц знал себе цену.
Тут Минц осекся, понял, что стал центром внимания современников, и полушепотом спросил:
— Так где же мое погребение?
— В Пантеоне. Разумеется, в Московском Пантеоне! — сообщил сторож. — Не здесь же, на этом заброшенном провинциальном кладбище...
— А я? — спросил Удалов.
— А вы кто, простите, будете?
— Удалов Корнелий Иванович.
Сторож принялся водить пальцем по странице, перевернул... И Удалов вдруг воспылал странной тщеславной надеждой: сейчас сторож сообщит, что захоронения Корнелия Удалова на этом кладбище не наблюдается, а похоронен он в Галактическом центре в районе звезды Сириус, как ведущий специалист Вселенной по межпланетным сообщениям. И разве не так? Разве он не положил жизнь ради дружбы разных цивилизаций?
— Есть Удалов Корнелий Иванович, — обрадовался сторож. — Вон там, за кустами должен пребывать. Вы пошуруйте палочкой.
Удалов огорчился. Не с чего было огорчаться, а огорчился.
Он продрался сквозь кусты и увидел свою могилу.
— А когда я умер? — крикнул он сторожу.
— Ну как вам не стыдно об этом спрашивать? — откликнулся тот. — Мы же все даты заклеили, как только узнали, что путешествие во времени к нам открыто. Неужели мы имеем право выступать в роли господа бога?
И тут Удалов понял, что сторож не лжет — под фамилией была наклейка, замазанная под цвет плиты.
Тут не выдержали нервы у полковника. Он тоже догадался, что самую жгучую тайну от него скрывают — потому рванулся к своему скромному, с красной звездой над профилем, черномраморному памятнику и стал сдирать ногтями наклейку. Но начал не с той стороны — слева. Из-за этого показались даты его рождения, а узнать о смерти турист не успел. Из-за кустов выскочили два милиционера. Скорее всего, таились там в ожидании подобного инцидента. Полковнику заломили руки назад не грубо, но уверенно, и потащили к выходу. Полковник сопротивлялся. Как военный человек по призванию, он догадывался, что сражение проиграно, но сдаваться не любил.
Остальные, уже насмотревшись на свои могилы, стояли пассивными свидетелями. Минц прошептал Удалову:
— Пошли, самое время потеряться.
И они согласно шагнули в кусты.
Их исчезновения не сразу хватились — внимание отвлекал полковник.
Минц с Удаловым сначала быстро шли по тропинке, потом Минц углядел проход в кустах, за старым монументом, с детства знакомым Удалову, только сильно одряхлевшим, который принадлежал жене купца Якимова. Собственный же монумент Якимова был снесен еще в тридцатые годы XX века.
— Ты думаешь, он нас найдет? — спросил Удалов.
— Он должен за нами наблюдать.
— Я и наблюдаю, — сказал кладбищенский сторож. Как-то он успел их обогнать и спрятаться за кустом. — Времени у нас в обрез. Показывайте, что можете предложить. Я ведь страшно продажный.
Минц и Удалов показали остатки сокровищ.
— Мало, — сказал сторож. — Пиджаки тоже отдадите.
— Если ваш рассказ нас заинтересует, — сказал Минц.
— А как же иначе? — удивился старый сторож. — Я же головой рискую. Они присели за памятником так, чтобы их не видно было с дорожки.
Сторож рассматривал трофеи, но отвечал охотно. Хотя неизвестно, насколько правдиво и насколько исчерпывающе.
Первый вопрос Минца прозвучал для Удалова странно:
— Когда появились путешествия во времени, кто их устроил и кому они нужны?