Вопрос. „Припомните конкретно, при каких обстоятельствах Португалов вел антисоветскую агитацию, используя для этого литературные темы?"
Ответ. „Припоминаю, что Португалов, в то время живший в своей комнате один, пригласил меня и Андреева посидеть, выпить и побеседовал Сам он не пил (сомнительно, ну да следователю так именно надо — иначе обвиняемый будет отпираться: мало ли что в пьяном виде наболтал и высказывался в трезвом состоянии. Затрагивались различные литературные темы, вспомнили о поэтах Симонове и Алигер. Давая пренебрежительна оценку этим поэтам-лауреатам Португалов, как мне теперь вспоминается действительно утверждал, что такие стихи, как пишут они и другие советские поэты, можно писать в один присест и в любом количестве Симонова, в частности, Португалов называл некультурным стихотворце?, однодневкой... “
Видимо, действительно не щадил В. Португалов в своих высказываниях бывшего однокурсника по литинституту, а теперь лауреата. И чего тут больше было: уверенности в том, что Симонов действительно так уж плох или желания, унизив так высоко взлетевшего ровесника, как бы самому подняться в глазах слушателей? Знал бы Константин Михайлович, единственный, кстати, из знаменитых однокурсников Португалова, сказавший о нем публично достаточно весомые слова: „Был арестован и поэт с нашего курса Валентин Португалов, поклонник Багрицкого, ездивший к нему, еще когда тот жил в Кунцеве, совсем мальчик — изящный, тонкий, красивый юноша, писавший тогда довольно вычурно не нравившиеся мне стихи. С ним я встретился только двадцать с лишним лет спустя, когда он приехал в Москву с Колымы, где сначала отбыл срок, а потом остался работать, собирал там фольклор, переводил, писал, приехал в Москву с книгой стихов — очень крепкий на вид, квадратный, бывалый человек с кирпичным северным загаром. Он выпустил книгу стихов — мужественных, северных и по теме, и по звуку своему, и работал потом на Высших литературных курсах...как I им поношениям он был подвергнут в тесной комнатенке барака, португаловской квартире, в середине сороковых годов!..
„...Передовым советским поэтом, — продолжает свои показания И. Поступальский, — Португалов противопоставлял свою индивидуалистическую лирику и поэзию ряда его товарищей, вроде Пулькина, Оболдуева, стоявших в стороне от советской литературы".
Вопрос. „Следствию так же известно, что Португалов в 1944 году в квартире бывшей заведующей Магаданской городской библиотеки Прониной X. И. в Вашем присутствии допускал погромные антисемитские и другие антисоветские высказывания. Что Вы скажете об этом?.."
Обратим внимание на то, что в показаниях допрошенных свидетелей, в том числе и Прониной, этот факт не упоминается. Откуда же он стал известен следствию? Тут, как говорится, возможны варианты. Может быть, из уст Поступальского, не слишком, как мы видим, расположенного к обвиняемому: мог он о таком факте обмолвиться в беседе, предшествовавшей составлению протокола, чем следователь и воспользовался. Мог этот факт содержаться и в других, скажем так, сообщениях Прониной, не включенных по каким-то соображениям в материалы дела, но следователю известных.
Ответ. „Как я показал выше, мне действительно приходилось бывать у Прониной и встречаться там с Португаловым зимой 1944 года. Я припоминаю, что Португалов говорил там (даты за давностью я не могу припомнить) примерно следующее:
„Я бы с удовольствием повесил несколько жидков, например, Шахнаровича, — председателя Колымского радиокомитета“...“
Гнусноватое заявление — не правда ли? — даже если предположить, что конкретный Шахнарович (известный магаданский журналист) чем-то обидел одного из нештатных авторов. Но мог ли В. Португалов, воспитанник и поклонник поэта Эдуарда Багрицкого (как известно, еврея по национальности) произнести такое — в доме любимой женщины (еврейки) ? Кстати, и другой его любимой женщиной, матерью его единственного сына, будет еврейка Софья Исааковна Свержина, сейчас мы услышим и ее показания. А допрошенный по поводу антисемитских заявлений обвиняемый заявил: „В отношении евреев допускаю, что мог я так выразиться, но это не носило характера злобы, а скорее шутки, ибо в присутствии Прониной я не мог оскорбительно говорить о евреях... и тем более я не антисемит" (подчеркнуто в протоколе — А. Б.).
Антисемитом не был? Наверное, это так — в идейном, что ли, плане. А в бытовом? Из разговоров с Португаловым более чем тридцатилетней давности вспоминается его — совершенно для меня неожиданная — оценка печатавшихся тогда в „Новом мире" воспоминаний Ильи Эренбурга: еврейская литература. Оценка, данная Португаловым, как бы предполагает осмысленную (с отрицательным знаком, разумеется) концепцию существования этого вредного явления. И кто же в этой литературе обретается? Почитаемые Мандельштам (кстати, именно от Португалова я впервые услышал о том, что по одной из версий Мандельштам погиб на Колыме) и Пастернак? И так же упоминавшиеся Португаловым в различные периоды его жизни (и неизменно в восторженной окраске) Багрицкий, Сельвинский, Бабель? О последовательном антисемитизме тут, право, говорить не приходится.
Но вот и в уже упоминавшихся беседах лета 1991 года Г. А. Воронская вспоминала, что в середине шестидесятых годов ее муж И. С. Исаев всерьез пригрозил В. В. Португалову (а их и после возвращения в Москву связывали дружеские отношения), что откажет ему от дома, если тот не оставит антисемитские высказывания. Острота ситуации в данном случае определялась и тем, что лично уязвленной могла чувствовать себя Галина Александровна, еврейка по матери.
Обращает внимание устойчивость — во времени — таких вот высказываний Португалова.
Следователь продолжает допрос свидетеля Поступальского.
Вопрос. „Припомните по своей инициативе, не говорил ли Вам Португалов что-либо антисоветского непосредственно перед своим арестом? “
Ответ. „Пожалуй, антисоветским был анекдот, рассказанный мне Португаловым возле клуба профсоюза во время одного из приездов его (так в протоколе — А. Б.) в Магадан в конце летней гастроли театра. Содержание анекдота таково:
„В Казахстане или какой-то другой Среднеазиатской республике празднуют 105 лет со дня смерти Пушкина. Оратор, выступающий от лица национальной интеллигенции, говорит: Товарищи, 105 лет назад злодейски погиб великий стахановец своего времени, Пушкин! Товарищи, живи этот замечательный стахановец литературы в наше великое время, он написал бы свое знаменитое стихотворение „Капитанская дочка“ в два раза толще и в два раза больше! Товарищи, да здравствует великий стахановец литературы Сергей Миронович Пушкин, злодейски убитый классовым врагом и самый великий стахановец нашего времени Климентий Ефремович Сталин!“
Вот таким, не очень, по правде говоря, остроумным, но трижды кощунственным, ибо в нем оскорблены и тень великого поэта, и „национальная интеллигенция" в лице ее глупого представителя, и образ великого вождя, анекдотом этот допрос и закончился: „я сказал о Португалове все, что я о нем знаю".
В ходе этого допроса заметнее, чем в любом другом, „понукание" следователя. Оно и понятно. Поступальский должен был, в силу более тесных отношений (и тут, я думаю, уместно высказать предположение о том, что он утаил от следствия начало знакомства с Португаловым, которое могло состояться еще в Москве, в окружении Багрицкого — именно из-за того, что не хотел, чтобы эти тесные отношения стали особенно заметны), знать о Португалове гораздо больше, чем Андреев или Сивов-Шабловский, однако поделиться этими сведениями явно не спешил. И то, что он все-таки рассказал, на что раскошелился: „погромные" заявления, глуповатый анекдот, согласитесь, не так уж серьезно — по сравнению с фактами, содержащимися в показаниях Прониной.
Следующим свидетелем была Свержина Софья Исааковна (1920 года рождения, г. Ромны Черниговской области, еврейка, из служащих, образование 7 классов, не судима, по профессии „кредистка" — как объяснила мне дочь Свержиной И. В. Буткеева, название профессии образовано от марки телеграфного аппарата „Kredo", работала в Управлении связи Дальстроя):
„...Официально я с Португаловым в браке не состою, т. к. в ЗАГСе не зарегистрированы, но жили совместно с ним с октября 1944 г. Антисоветского в разговорах со стороны Португалова я не замечала... Португалов заявлял мне, что он осужден неправильно, т. к. якобы антисоветской агитацией не занимался. К этому же добавлю, что Валентин Португалов вспыльчив, нередко мне грубил. Считает себя талантливым поэтом, но его имя не стоит в литературе рядом с его московским товарищем К. Симоновым потому, как говорил Португалов, что он сидел в лагерях. Пожалуй, больше ничего о нем сказать с политической стороны не могу“.
Вопрос. „Припомните, возможно Португалов давал вам или вам самим приходилось читать его стихотворения, которые по своему содержанию не являются советскими?"
Ответ. „Да, действительно, припоминаю, что одну написанную Португаловым вещь мне приходилось читать. Обстоятельства этого таковы: в июне 1946 года, т. е. накануне отъезда Португалова на трассу с бригадой актеров, поздно вечером, находясь со мной в комнате, начал просматривать свои бумаги. И в тот момент, когда я уже находилась в постели, Португалов из-за фанеры на стенке комнаты извлек было какую-то бумагу. Я, подозревая, что это является фотокарточкой его знакомой девушки, потребовала у Португалова показать мне. На мое настоятельное требование Португалов дал эти бумаги мне посмотреть, в них оказалось написанное им „стихотворение", начинающееся словами „Несчастен тот, кто в 20 лет попал на Колыму...". Это „стихотворение" я бегло прочла и, убедившись, что оно по своему содержанию порочит самого же Португалова, как отца ребенка, предложила уничтожить. Уничтожил ли он этот „стих", я не видела, так как вскоре после этого с ним разговора я уснула".
Очевидно, следователь Цхурбаев, составлявший протокол допроса С. Свержиной, выразился в данном случае весьма неточно: отнюдь не как отца .ребенка порочило В. Португалова это стихотворение (подобная компрометация следствие интересовать не могла) — стихотворение „Колымская баллада" расценивалось, по меркам того времени, как матерая, злобная антисоветчина, и не случайно создание именно этого стихотворения и приведенной выше „Не совсем веселой песенки" было поставлено в вину Португалов