Но мне не фрукты-овощи. Это я так вспомнил. Накатило. Есть с чем сравнить.
Ну, значит, тюльпаны. Выбрал. Этого добра летом на рынке навалом. Иду с букетом. Куда девать, не знаю. Ветерок — а у них стебли ломкие. А держать эти тюльпаны хочется небрежно и независимо. Как газету трубочкой. Чтобы тетеньки понимающе не улыбались, а дяденьки понимающе не подмигивали: знаем, куда молодой человек торопится! ах, какой букет прекрасный!
Еще бы не прекрасный! Всю пятерку ухлопал! Теперь опять у отца просить. Ему не жалко, конечно. Только пусть я слово дам, что не на сигареты. Потому что курить вредно.
Ему важно не то, чтобы я не курил — здоровье не подрывал. Ему важно, чтобы у меня внутренняя железная дисциплина была. Запах-то он не учует от моего ,,Wills“-a. У него с тех еще учений насморк хронический остался. Кстати, он больше переживает не от того, что запахов не чувствует, а от того, что нарушает свою же внутреннюю дисциплину — на совещаниях важных носом шмыгает, собой не владеет.
Вообще-то хорошо, что отца сюда перевели. Пусть его насморку конца-края не видать по причине местной сырости. Зато суставы не ломит, и давление не скачет — здесь же норда нет знаменитого бакинского. Отец сам так говорит. И меня приучает: в какое бы положение ты ни попал, всегда надо думать „это очень удачно получилось! “.
Когда из Баку уезжали, я тоже считал: „Это очень удачно получилось! “ Хотя я-то уезжал, а Самвел и Томка оставались в нашем итальянском дворике. Напоследок всем классом собрались у нас. Друг другу клялись, что будем помнить, писать письма, в гости приезжать...
Но письма и в гости за эти три года никак не получалось почему-то. Поэтому мы только помнили. И Самвел, и я. И Томка.
Как из-за нее подушками дрались.
Как у нее зуб болел, а я пришел и полтора часа анекдотами исходил. Она хохотала и про зуб свой совсем забыла. А потом позвонил Самвел — она к двери побежала. Я видел, как она побежала. У меня сразу дело срочное обнаружилось. И не стали они меня уговаривать, а сразу поверили в мое дело. И уже собравшись, спрашиваю у Томки: „Ну, как твой зуб?“ В отместку. Томка сразу за щеку схватилась. Пусть ей Самвел теперь зубы заговаривает.
Как была репетиция, и Томка в чем-то бальном из чего-то классического что-то произносила. Хорошо произносила! А я всю пленку отщелкал, все кадры на Томку ухлопал. Якобы на школьную афишу и для стенгазеты.
Как потом Самвел в школьную фотолабораторию ломился. А я ему кричал: „Не входи! Засветишь!" И получилась Томка на пленке просто отлично! А я Самвела так и не впустил. Потом сказал, что ничего не получилось, проявитель бракованный наверно. И Самвел сделал вид, что поверил...
Как в тот последний вечер я ему тайком от Томки целый пакет ее фотографий отдал. На подарение. А он сказал: „Оставь себе. На память.
Уезжаешь ведь.И мы с ним сразу сообразили, что он ляпнул, не подумав. И стали неловко ржать, хлопая друг друга по плечу...
Так что... это очень удачно получилось! И друзья у меня остались — Томка и Самвел. И вот... Вика у меня есть... У меня! Есть! Я ум-моляю!
Пока у меня есть ворох тюльпанов, которые еще надо вручить. И шесть сигарет... Надо этот многообещающий ,,Wills“ из брюк в пиджак переложить, чтобы не топорщилось. Чтобы отец не застукал. А потом уже дома запрятать. Ерунда: с этим йогом, с сигаретами, с букетными советами. Скорее всего ерунда! Поживем — увидим. Эх, ФЭДа моего с собою не было! Щелкнул бы этого полупрозрачного, и сразу на пленке видно было — галлюцинация или что...
Тюльпаны шуршат целлофаном, а я уже к своей троллейбусной остановке подошёл. Загадываю: вышла бы сейчас Вика из троллейбуса. Она же с авоськой, она же из магазина — я бы ей как раз помог дотащить. Как раз повод, чтобы в гости. А то в одном доме живем, только подъезды разные — а я как будто за тридевять земель! И вот бы она из троллейбуса — тут бы я ей и букет.
Троллейбус подходит, дверями вздыхает — вывалились из него, как рыба из трала в киножурнале.
Ну?!
Ничего себе!!! Нет, это не Вика, конечно. Мало ли что я загадал — сигаретку ведь не использовал. Да и не будет Вика восторг выражать, если меня вдруг увидит.
Но про Баку псевдохоттабыч не случайно душу бередил. И не случайно я только что всю бакинскую историю вспоминал. Короче, не Вика с сеткой из троллейбуса выдавливается, а... Томка! С двумя сетками! Даже ничуть не удивляется, что я стою на остановке и как будто ее дожидаюсь. Естественно — не удивляется. Пока я по рынку рыскал, Томка звонила к нам, оказывается. И мама сказала, что я должен вот-вот появиться и обязательно ее, Томку, встречу.
Томка меня в щеку „чмок“! Я думаю, что года три назад какое бы впечатление на меня этот „чмок“ произвел, а сейчас — ничего. То есть приятно, конечно, — друг-Томка приехала, и не виделись столько! Но вот три года назад ... Впрочем, тогда Томка бы меня и не чмокнула — барьер был. А теперь нет никакого барьера. Теперь...
Теперь она прилетела поступать. Специально сюда. Самвел сказал, что она все равно провалится, так хоть со мной увидится, отвезет мне чего-нибудь нашего, а то я наверное соскучился. И Томка сама навертела четыре банки листьев для долмы — поступать приехала, да?! Ничего себе! С банками в самолет! Зато они с моей мамой сейчас такой обед закатят! А я ей все мосты покажу, все каналы, дворцы и парки. Но только сегодня и завтра. А то с послезавтрашнего дня она закапывается в учебники. Хоть у нее и рекомендация из ТЮЗа есть, но она слышала — срезают на экзаменах по-черному! Она за творческий конкурс не боится. Для нее самое страшное — сочинение и английский. Она как на всю эту грамматику глянет, так сразу испарина. Ну, как на пляже. В Баку —пекло, не позаниматься. С утра с Самвелом — на пляж. Он в воде торчит, а ей на песочке загорать с учебником. Какая тут учеба! То мячом по голове съездят, то ветер песком швыряется, то пионерлагерь в рупоры надрывается: „Первый отряд, строиться! За спасателя не заплывать!" В воде не протолкнуться, как у вас в троллейбусе. И с пляжа возвращение — будто мешки разгружали. Ну, ты знаешь. Приятная усталость, конечно. Но с ней за зубрежку не сесть. Всякие обособленные дополнения в голову не укладываются...
Я шучу ей про обособленное дополнение. Неловко шучу. Мол, ага, никак тебе меня не забыть!
Ты-то при чем, говорит. Мимо. Не прошла шутка. Ну вообще, воображение у тебя стало! Обособленное дополнение! Скажешь тоже! Ну, хватит тебе!
Ты хоть знаешь — у нас новые станции открыли. Теперь на метро — двадцать минут. Еще на автобусе — пятнадцать. И — пляж. А еще всю улицу Басина перерыли, все лавочки — бульдозером. И ту, помнишь, где вы с Самвелом дурака валяли — по-джигитски фотографировались! Где холстина и дырка. Ну, помнишь? Конь нарисованный, газыри, водопад на заднем фоне, ну?! Ты еще говорил, что и без холстины такие фотомонтажи сделать можешь! Вспомнил?!.. Кстати! Самвел просил, чтобы ты ему какие-то химикаты для фото достал. Не помню, я записала. Он говорит: здесь есть. Только особенно искать, бегать не надо — они, химикаты, Самвелу не очень-то и нужны. Он давно фотографию забросил. А про химикаты — нарочно. Мол, все равно срежешься, вернешься. Чтобы сознавала временность пребывания.
Он, Самвел, уже кольца купил, к родителям приходил. Через год, говорит, свадьба. Из Баку никуда не собирается. Мастера спорта получил. В училище поступил по какой-то электронике.
А вот интересно, как он свадьбу устраивать будет, если она, Томка, все-таки на театральный поступит?!
Пусть тогда сюда приезжает. Но он все равно говорит: „Никуда ты от меня не денешься!" И рожи корчит. Ну, помнишь? „Зарэжу, зараза!" Помнишь, нет?!
Я все помню, конечно, И море, которому никакое Черное в подметки не годится. И усталость после долгого прожаривания на песке. И улицу Басина помню... Жаль. Другой такой улочки не будет: с нарисованными джигитами, с лудильщиками и их каморками, с „ремонтом и абновостью раскулдушек". И самвеловское „зарэжу" помню. Еще бы! Если я всего два часа назад в нашем же дворе это самое изображать пытался.
Тут я себе наконец отдаю отчет, что мы уже от остановки до дома почти дошли, а Томка все еще с двумя сетками. А я, джигит, с пустыми руками, в которых одни тюльпаны. Торопливо меняю цветочки на Томкины сетки и говорю:
— Это тебе, Том! С приехалом!
Мы как раз из-под арки вышли во двор. И она меня снова — чмок! А я по привычке на окно Вики смотрю. А она, что самое интересное, из этого окна — на меня. И на то, что красивая, загорелая Томка меня чмокает. И букет. Который не сама же Томка себе покупала... С приехалом, короче!
Я еще пытаюсь Вике одним выражением лица добродушно-радостно сказать: „Вот гость из Баку приехал. СТАРЫЙ ДРУГ!!!" Пытаюсь показать, что я — обособленное дополнение. Очень обособленное! От Томки! И только дополнение!..
Но, кажется, что-то не то я лицом сумел изобразить. Не знаю. Я-то его, лица, не вижу. А Вика видит. Плечами дергает. Потом взатяжную зева-ает. Нехорошо зевает. Демонстративно. И штору задергивает. Концерт окончен. Потом...
Потом мама с Томкой готовят на кухне долму. А я должным образом оформляю Томке комнату. Сгребаю все фотопричиндалы в нишу. Порядок навожу, в общем. И слушаю, как они на кухне сразу всеми новостями по-азербайджански обмениваются. Мама по языку очень соскучилась, и новостей за три года накопилось. И они говорят много и вкусно. Я так по-настоящему и не выучился языку, но почти все понимаю. А что не улавливаю, то по интонациям соображаю.
Навел блеск и просто сел. И слушаю. Вот две женщины готовят еду, а я сижу в своей комнате и слушаю их. Одна — мама, другая — Томка. Как-то... приятно, что ли. В порядке хохмы, думаю, закурю сейчас и загадаю... Нет, только в порядке хохмы! Это все! Отрезанный ломоть. Обособленное от меня дополнение к воспоминаниям. Будущая жена друга Самвела.
А мне бы как Томкиному другу следовало иное загадать. Тем более, что она маме говорит про себя: „Инглис дилинда яхшы билмир". В смысле, плохо она по-английски сечет. Что там моему йоговатому Виллсу какой-то экзамен?!..