— А кого? . ' .
— Вокруг себя потрогай, да ноги не опускай.
Вода была под самое дно телеги. Не промок Семен только благодоря дождевику.
— Идрит-твою-мать!
— Тише ты... Дак чё, на самом деле не знаешь, куда завез? Не помнишь ни хрена, или дуру строишь?
— А чё мне помнить-то?
— Мы от Гришки поехали?
— Поехали.
— Поехали. А куда поехали?
— Я — за кумом, ты — за поросятами.
— В Чалбышеву, значит.
— Слушай, а мы не в Кеми?! — предположил опять Семен.
— Тише — это раз, тут и так слышно,— сказал ему Костя,— а два — ты чё, совсем, что ли рехнулся? Кемь-то, слава Богу, в трех километрах от дороги течет, само мало, ближе нигде и не подходит.
— А вода?.. У кумовых ворот такой лывы... после дождей-то разве что...
— Так вот... От Гришки-то поехали?
— Поехали.
— Ну, это я помню... помню, что на телегу залазил. Дак а потом?
— А потом... да слушай, чё ты привязался... Ехали... Разговаривали.
— По дороге?
— По небу, падла! — Семен рассердился.
— А ты не кипятись... Может, в лес съехали?.. Ну ладно, а дальше?
— Что — дальше?
— Ехали, разговаривали, а дальше?
— А дальше... Мужик с гармошкой.
— Чё за мужик, откуда? — удивился Костя.— Я никакого мужика чё-то не помню.
— A-а, нет,— вспохватился Семен,— мужика не было... у меня был, а у тебя не было.
— Как это, у тебя был, а у меня не было?
— Ну, так вот... Костя, может, мы того?..
— Кого — того?
— Ну, это дело... Может, померли? Как Серафим Дураков. Я слышал...
— А конь — тот тоже с нами, чё ли, помер...Ну-ка, потише.
— А?
— Собаки?
— Это?.. Собаки,
— Охотники?
— Да ночью-то...
— А у избушки?..
— Собак сильно много. Не видывал по стольку у охотников. Деревня, наверное?
— Семен.
— А?
— Во-он.
— Чего — во-он?
— Огонек.
— Да? Где?
— Да вон же.
— Да где? Я вижу, что ли, куда ты тычешь.
— Вот... на мою руку, вот... палец мой... Чувствуешь, куда показывает?
— Ну у тебя и палец.
— А чего?
— Да ничего... как огурец. Ну?
— Видишь?
— Ни хрена... темно всё только.
— A-а, тебе, наверно, зад Гнедков мешает?.. Сюда попробуй-ка... давай чуть сдвинься-ка... во... Палец как палец, пальцев не видал.
— Видеть-то видел, но не щупал так, в потемках.
Семен наклонился к Косте, поискал глазами и заметил вдалеке мерцающий огонек.
— Высоко... как на небе будто.
— Ну не на небе же! А может, на горе?
— Такое может быть... ведь не на небе же. Чё это за деревня? Или заимка чья?
— А если это Кемь, то мы в...
— Чё эта Кемь тебе далась! Не могли же мы сорок километров проехать. Не двое же суток ехали.
— Не могли?
— Ну сам-то пораскинь.
— Да. Если это Шелудянка, то... ну да, в полено-мать! Ну как же это сразу-то я не допетрил. Чалбышево! И точно что. А огонек, парень, на яру,— Семен почувствовал на руке вожжи и зло хлестнул ими всхрапывающего Гнедка.— Куда ты нас завез, придурок бешеный?! Ишь ты, холера! Так и утопить мог. Нарочно, наверное, падла.— Конь, испугавшись, рванулся, но сдвинуть с места телегу не смог.— Тпр-р-рр! Не утопил, дак утопишь... как котят. Куда тут плыть!
Говорили они уже громко.
— Семен, давай-ка спичку,- что ли, чиркнем, посмотрим хошь. Мои-то промокли, конечно... так и есть! У тебя сухие?
— Вроде бы сухие.
Огонек осветит их лица. Приятели взглянули друг на друга, а затем, прикрыв ладонями от огонька глаза, стали осматриваться.
— Вроде трава блестит, ли чё ли?
— Трава вроде.
— Трава. Она же почти у гнедковой морды!
Семен обжег палец и поспешно .бросит спичку. Слышно было, как, угасая, та зашипела на воде. Стало будто бы еще темней.
— А сзади? — спросил Костя.
— Сейчас,— отозвался Семен, возясь с коробком.— Руки, как крюки, мать бы их.
Вспыхнула спичка.
— Ого-го! Ни шиша тут не разглядишь. Одна вода. Поехали вперед, на берег.
— А это не остров?
— Ну и хрен с ём, что остров. Не в воде же сидеть. Остров, дак хошь костерок разведем... Да и огонек-то все равно там.
Семен стегнул коня.
— Эх, мать твою, кобылу... Н-но-о-о... нн-ну-у-у... Эй, чтоб тебя спучило.
Колоколец верещал, будто издеваясь: тому лишь бы звенеть, а где, неважно. Гнедко перебирал в воде ногами, храпел от натуги, но вырвать колеса из засосавшего их дна ему так и не удалось.
— Вот, пропастина!
— Давай сойдем,— предложил Костя.
— Утонуть захотел! Здесь по пояс, а чуть в сторону — может, и яма. Не утонешь, дак простудишься — не июль-месяц. Да и пловец из меня...
— А мы по оглобле, а там прыгнем. Морда-то Гнедка, видел, почти над берегом...
— Верно, а, — оживился Семен.— Чё за деревня, хошь узнаем, а то как-то неспокойно, паршиво на душе, когда есть-то ты вроде есть, а где есть... подумать страшно... Чалбышево, дак к куму прямо. У него найдется, наверное, чем согреться,
— А конь?
— Да хрен с ём! Сам заехал, пусть стоит. А рассветает, вытащим... Навряд ли глубже засосет?
Придерживаясь сначала за спину Гнедка, затем за хомут и дугу, они прошли по оглобле.
— Посветь-ка,— сказал Костя, собравшись прыгать.
Семен зажег спичку, поднял ее над собой. Костя примерился и прыгнул.
— Ну и как, нормально? — поинтересовался Семен.
— Нормально.
— Не зыбко?
— Твердо.
— Ты отошел? Посторонись-ка, а то сшибу...
— Давай. За хомут только не зацепись.
— Ox-ха, склизко-то как! Фу ты, а ноги-то как затекли.
Костя на слух отыскал Семена и помог ему подняться.
— Обожди, Костя, я руки сполосну.
Заржал Гнедко, Эхо понеслось во мрак, впотьмах ударяясь обо всё встречное. Собаки, услышав его, залаяли дружнее.
— Завез, паршивец, теперь сиди здесь до утра, пошевели своей мозгой-то... ум бы тебе — ну, хошь бы бабий... Костя, ты где?
— Вот он я. Куда пойдем? На собак или на огонек?
— Собаки-то со всех сторон... Лучше уж на огонек. Огонек — тот всё на месте, а собаки — те бегают.
Прислушиваясь к шагам друг друга, они стали подниматься по склону, не теряя из виду желто-красный маяк, который для них будто и засветил не ложившийся до сей поры хозяин.
— Гора.
— Гора-а.
Преодолев подъем, они приблизились к маяку — свету, покойно цедившему из окна.
— Сейчас мы, парень, все узнам. Не спят же добрые люди. Ты тут постой-ка.
Наткнувшись на изгородь палисада, Семен перелез через нее и, пробравшись сквозь какие-то кусты, судя по запаху — смородины, прильнул к стеклу окна. Во дворе заскулила собака: она, мол, дома, она не спит, она стережет дом, в палисад, дескать, можно, а в ограду только суньтесь.
Свет горел в другой комнате, вероятно на кухне, на стене которой моталась тень от суетившегося там человека, похоже, женщины. Разобрать было трудно, так там лампа, скорее всего, стояла на шестке, скрытом от Семена казенкой.
— Блины собирается варганить,— сообщил Семен,
— Баба? — поинтересовался Костя.
— Ну не мужик же. Баба, да еще какая.
— А может, и оладьи,— тесто в чашке месит.
— Вовремя мы в гости.
— Как угадали прямо. Вдова бы и ...
— Погреться бы, не до вдовы уж.
Семен постучал в стекло и позвал:
— Хозяйка!
В проходе, ведущем из кухни, выросла фигура, загородив собою свет и, не переставая месить что-то в чашке, направилась к окну.
— Идет,— сказал Семен.—Грудь, как... прямо... но... колышется.
— Угу,— ответил Костя.
— Кто там?! — спросила женщина.
— Свои, деушка. Путешественники.
— Чего надо?
— Скажи-ка нам, что за деревня это, милая... мы с другом малось заблудились....
Окно, с треском порвав наклеенную к зиме бумагу, резко вдруг распахнулось.
— Кто, кто!
— Путе... — Семен почувствовал, как лицо его залепило чем-то сырым и теплым.
—Пут-тёшественн-ннички! Свинья ты нескребанная! Заблудились малось! Я вот сейчас выведу вас! Я покажу вам сейчас, что это за деревня! Вы ее разом у меня узнаете, кобели приблудные! Пропойцы несчастные! Ухватом вот сейчас того и другого!
Семен выскочил из палисада довольно быстро, быстрее, чем в него забрался.
— Костя! Костя! Ты где?! Это...
Костин топот слышался далеко внизу.
С горы понеслось:
— Штобыч бы вас параличом распластало! Ноги бы вам повывертывать в темноте-то! Пьют, пьют — и всё никак захлебнуться не могут, проклятые! Я ему, вшивцу, к лету сёдня кепку новую купила! Фигушка вот тебе, а не кепка! Бичам вон лучше отдам!! — и многое другое неслось с горы.
Семен на бегу вытирал с лица, нюхал и стряхивал с пальцев тесто, слушал, как Костя шумел впереди водой, и отрывисто, словно отбивал телеграмму, соображал:
— Кесто кислое — Кум любит оладьи — Кепка — Кепку жалко — Кур-тюмка — Вшивец — Костя уже переплыл —Конец света...
В Ялани запели петухи.
1976
Василий Аксенов
ПОКА ТЕМНО, СПИШЬ
Ничё еще, пока темно, спишь, а как светать стало, дак сетку прямо хошь бери, натягивай и в сетке спи. Другого выходу нет, ага.
Захар Иванович уж и тюлевой скатеркой лицо покрывал.
Да чё там тюлевая скатерка, смех один, ковда они, вертихвостки, и сквозь штаны дегтярные прокусят. Откуда их, лихорадок? С вечера вроде всех извел. И в той, и в этой половине, и на кухне с фонариком выходил тщательно — не оставалось вроде ни одной... А Матрене вон — той хошь бы хны... Вы только гляньте на нее... ты посмотри-ка, посмотри: спит, мать ее, и в ус не дует. Не поведет даже бровью. Они, заразы, ей по губам лазят, в норки забраться норовят, а она... хм, ну и порода. Ни клопы ей, ни мухи. Рой ос бы на нее, на колоду мшалую, или шершней. А ей хошь шершней, хошь весь зоопарк на нее выпусти, шило хоть возьми и шилом ее, дак один хрен, до времени глаз не растворит. Кожа, наверное, свиной толще. Да ни в како, поди, сравненье. Не кожа, а рогожа. Эвон чё. Это куда ж годится-то...