В десять часов утра в прибрежном тальнике километрах в двух, вниз по течению, от бревен, удобно устроившись на песке, сидели Захар Иванович Шелудянкин и Тарас Анкудинович Правощекин. Расположившись неподалеку, под разлапистой талиной, азартно почесываясь и сердито поскуливая, давил, клацая зубами, блох рыжий кобелишка. Искоса при этом посматривал рыжий кобелишка на своего нового хозяина, на его приятеля и на мешок, который тот положил подле себя. На высокую, лысоватую от старости ель, что стоит, накренившись, на противоположном берегу Шелудянки, прилетела ворона. Ветка, на которую опустилась любопытная птица, закачалась. От ветки отскочила взъерошенная, отсеменившая шишка, упала, легонько коснувшись воды, и, подхваченная слабым током плёса, медленно поплыла. Захар Иванович проводил ее взглядом и решил нарушить молчание, затянувшееся было после второго стакана, а по правде сказать, не стакана, а тщательно сполоснутой банки из-под червей, оставленной каким-то рыбаком.
— Тарас, вот как ты думаешь: ежлив связать много-много — уйму — шишек в такой вроде как ковёр-плот, можно будет на ём сплавить двухпудовую гирю? Или нет?
— Нет,— не думая, ответил Тарас.
— А почему? — рассеянно глядя на плёс, спросил Захар.
— Да потому что, и дураку ясно, прогнется и вместе с гирей уйдет ко дну.
— А ежлив под него жердей подстелить?
— Тогда уж лучше просто на одних жердях. Зачем тебе еще и плот вязать из шишек? Один хрен, что из иголок или булавок бульдозер мастерить.
— А я вот чё-то думаю, ежлив уплести их рядов этак в двадцать-тридцать, то и самому можно спокойненько куда угодно сплавиться.
Тарас Анкудинович не любил воды большой, боялся ее, и потому, возможно, нервно передернулся.
— Вы, шелудянцы, стой же на яланцев, чудные какие-то — всё вас пашто-то думать тянет, так и свихнуться недолго — та же ведь надсада. У нас вот один мужик, приезжий, правда, свихнулся, парень... моментом, да, за будь здоров.
— Как это его так угораздило? — поинтересовался, оживившись вдруг, Захар Иванович.
— Тут, Захар, с самого начала надо распетрошить, а с конца — это..-.как к бутылке вроде с донышка вон подбираться. Ну, да одна язва, коли язык уж развязало... Есть у нас баба, Танька Правощекина. У Таньки девка есть, в молодости нагуленная. И приехал к нам один вербованный, в возрасте уже, крови, похоже, что не нашей — оттуда откуда-то, из песков. Значит, снюхивается он с Танькой и сходится чуть погодя. Танька рада-радешенька, что мужик у нее теперь, хоть и не наш, не козьепуповский, но бабам-то... мужик — и ладно, чё вроде есть, хоть маленькое, но при ём — и хорошо, и что по закону всё, как у людей — уж это главное. А девка в семой класс ходила. Ну вот, в первую ночь не спит вербованный, не спит Танька, и девка не спит, подглядывает из своей комнатенки и подслушивает — вместо стенки-то у них две занавески, пальцем отодвинул чуть и... А дня этак через три-четыре уходит Танька на ферму, значит, вербованный возле бани дрова колет, а девка в бане щукой плещется. Плескалась-плескалась да и стучит в окно, дескать, иди-ка, тятя, спину мне потри. А мужик-то этот тихой уж шибко — и повиновался. Ну и как, а так, как надо — через девять месяцев, день в день, рожают бабы по сыну. И всё вроде ладно — и бабы смирились, и народ поутих, а мужик этот и давай думать, кто из них кому кем приходится. Он будто этим мальцам отцом, мальцы вроде ему сыновьями. А вот Танька дочкиному сыну — теткой или бабушкой, и девка эта материному сыну — сестрой или теткой, и ребята эти меж собой — то ли братья, то ли дядя с племянником? Да и для самого она, девка — не то падчерица, не то жена? Как дойдет до этого в своих разборках, и ну головой об стену, лупится, лупится, а один хрен, распутать не может. Вот и — баста! — сковырнулся.
— Нашел о чем думать, тоже мне. Сами бы разобрались... Хе, а действительно, Тарас, он-то одному вроде как отец, а другому — и отец и дедушка, да? Так ведь?
— Э, нет, нет, Захар, давай-ка о другом,— передернув пленами, перебил Тарас. .
— Ну давай,— согласился Захар, на мгновение задумался, а затем сказал:— А всёж-таки хорошо мы сделали, что сюда пришли, а то, сам понимаешь, народец у нас в Шелудянке такой — оторви да выбрось, кто-нибудь бы обязательно пристроился. Тот же Аранин, а от Аранина отвязаться что от мухи — пока промеж глаз не треснешь как следует, не отстанет, ага... — кивнул Захар Иванович, а через какое-то время продолжил:— И чудной же всёж-таки мужик он. Как-то, в июле еще, приезжает из города веселый-развеселый, словно пенсию ему дали вдвое против обычного или орден за пьянку вручили. На бревнах народ: в чем, Саня, дело, мол? Пижак, говорит, задарма купил, за тринадцать рублей, почти что не надёванный. Точно что, пиджачишко на ём, в каких бабы за ягодой ходят. Радовался, ликовал, в доме-то будто свадьба месяц гужевала, денег на обмывку дарового товара по всей деревне назаймывал. Обмыл. И знаешь, во сколько ему обнова эта выскочила?
— Ну?
— Да не ну, а в двести рубликов. Телку на мясокомбинат свел, чтобы с долгами расчитаться. А мне, падла, до сей поры пятерку не отдает, на глаза-то всё никак не попадется, будто сдох, так бы и подумал, ежлив бы „концерт" его вчерась своими ушами не услышал.
— Да-а,— скорее вздохнул, чем сказал Тарас Анкудинович, про известь вспомнив и про поросенка.— Каких только земля наша не носит.
— И всёж-таки смешно,— сказал Захар Иванович.
— Чё смешно? — спросил Тарас Анкудинович.
— Да то — откэль ты знаешь, что девка Танькина спала за занавесками-то, за двумя?
— Да брось ты.
Солнце бежало к своему зениту. Рыжий кобелек мышковал, с визгом то исчезая в норе по грудь, то выбираясь на свет и виновато озираясь грязной мордой: мол, пока нет, но, один хрен, я ее, мышку, добуду. Совсем уж редко похрюкивал и дергался мешок. Ворона, всё разузнав и пронюхав, покинула ель и полетела, вероятно, по подружкам. Место ее занял дятел. И уж тут в Шелудянку посыпалась кора, труха и шишечная шелуха. А мужики пили самогонку, дивились каждый про себя прочности дятловой головы и никуда не спешили.
— У этого, наверно, и похмелья не быват,— сказал Захар Иванович.
— У дятла, что ли?
— Но.
— A-а. Да, этот не свихнется — мозги на „сотки", видно, приколочены.
— Тарас, ты скажи-ка мне, где населенье больше, в Левощекино или в Правощекино?
— А всё как-то поровну держалось. Да вот, девка моя, Любка, на сносях, если за эти дни не родила,— обгоним, может... Правда, говорят, в Левощекино тоже баба в положении ходит и вроде как на изготовке. Всё как-то поровну: там две тысячи и у нас столько же. Ну, когда в одной деревне кто-нибудь помрет, другая на время перегонит, пока в ней то же самое не случится.
— Ну, дак это ладно еще, А у нас вон они скрыпуны остались. Скоро всех позади оставим. Ялань уж како село было, волостное, дак и там, поглядел, бичи одни бродят, а коренных-то — раз, два, три — да и обчелся. А Евсевий-то ваш жив, нет ли?
— Наш или Левощекинский?
— Да тот-то,знаю, что живой, а ваш, глухой-то?
— Живой. Чё ему? Тут с ним нынче внук, или правнук уж он ему, шутку отмочил. Евсевий спит на лавке, а тараи свои возле всё ставит. Належится, ноги спустит, в тараи всунет — и двинулся. Так-то как пень глухой, а когда спит, там хоть в ухо дуди — глаз не откроет. Ну, а внук, или правнук, взял да и прибил тараи к полу. Евсевий проснулся, сел, ноги в тараи, поднялся, пошел — и головой-то аккурат в таз с ополосками.
— Хэ-э-хэ-хэ. Ну, жиганьё. А сколько ему лет?
— Да уж девяносто-то с лишним, если не все сто.
— Да нет, мальчонке-то?
— A-а, тому-то лет десять, наверное, двенадцать.
— Вот чё утворяют варнаки. Дед-то не захлестнулся хошь, упал-то не дошеверёдно?
— Нет. Жилы только на ногах, потянул да нос расквасил. Месяц, однако, не на ходу был — внучёк его на тележке по ограде выгуливал. А уходил вот в субботу утром, часов в пять, гляжу, опять на лавочке, возле дома, сидит. Может, конечно, с вечера еще его увести забыли?
— Да-а,— протянул Захар Иванович. И оба надолго уставились на водную гладь Шелудянки.
Но через четверть часа от затянувшегося рассеянного созерцания отвлек их мешок, вернее, поросенок, почти сутки из мешка не выглядывающий. Собрав в свои поросячьи легкие воздух, какой только можно было в мешке собрать, боровок заголосил и задергался. И тут мужики, как по команде, с водной глади перевели взгляды на мешок.
— Тише, зараза, Аранина наведешь — он же разведчик бывший! — встрепенулся Захар Иванович и тут же поинтересовался:— А где, у кого ты такого громкого отхватил?
— Да у Заклёпы, у Василь Палыча. Слыхал про такого?
— Нет, не доводилось.
— Известный свиновод. Говорит, порода какая-то особая, до двух метров в длину дорастают, правда, напоследок, когда бутылки эти всовывал мне, по секрету сказал, чтобы ни в коем случае нашим именем не называл, а то до обычного дотянет и остановится.
— Да?! Смотри-ка ты. А почему так-то вот?
— Не знаю. Сказал так да и всё, а объяснять не стал, а мне и спросить-то вроде неловко было.
— Э-ка, Тарас, а ты послушай, может быть, так оно и есть. Ты яланского бригадира, Ваську Плетикова, Серафимыча-то, помнишь?
— Ну как, помню, конечно. Мы с ним вместе на Дальнем Востоке были. И демобилизовались в один день. Как не помню. Помню, помню.
— Так вот, послушай, у него есть кобелина, ей-богу, с теленка доброго ростом. А назвал он его Гитлером, причём, падла, и мордой фюрер вылитый. Чё-то, видимо есть в этом. Натура, может, ихняя меняется, под кличку подлаживается? А Гитлер-то, как говорят, два метра с лишним еще был.
— Ну, зря же врать мужик не стал бы,— оживился Тарас Анкудинович, будто до этого сам сильно сомневался, а тут поверил окончательно.— К тому же уж и пьяный выболтался, трезвый-то бы был, может быть, и скрыл бы. Сейчас, наверное, жалеет, если помнит? А я вот и думай теперь, как бы мне паразита этого по-непонашему-то окрестить?