Из подготовленного мною к печати третьего тома моих воспоминаний (их полное название «Из СССР в Россию и обратно», два тома уже изданы) я выбрал для «Юности», естественно, лишь малую часть. Том посвящен моей учебе в 9-м и 10-м классах московской школы № 632, а если шире и одновременно точнее – школьной жизни того времени. Конкретно это 1968–1970 годы. Я знаю (сам неоднократно слышал), что многие ругают школы, в которых они учились в те годы. Не могу судить, насколько справедливо. А вот наша 632-я школа была замечательная. Наш класс – очень дружный. И наша школьная жизнь была, уверенно утверждаю, замечательной и замечательно интересной.
Все это, предельно точно и максимально объективно, я и попытался отразить в этом, как и в других томах моих воспоминаний.
Надеюсь, что, несмотря на вызванный обстоятельствами 2020 года издательский кризис, целиком книга выйдет в свет в 2021 году. Тем более что у меня уже полностью готов и следующий том, бесспорно, еще более интересный по фактам и событиям. Называется он «Журфак» и посвящен, что понятно из названия, годам моей учебы на факультете журналистики Московского университета. А это 1971–1976 годы. Причем в него вошли тексты и моих личных дневников того времени. В предлагаемых читателям «Юности» отрывках, как и в целом в моих воспоминаниях, все упомянутые лица названы своими настоящими именами и фамилиями. Если у кого-то из них возникнут ко мне претензии в плане трактовки тех или иных событий, я предлагаю им самим описать то, о чем рассказал я. Можно даже передать эти описания мне – я их с удовольствием опубликую в последующих томах моей мемуарной «эпопеи», которую намерен довести до сегодняшних дней.
Виталий Третьяков
Журналист, политолог, телеведущий, декан Высшей школы (факультета) телевидения МГУ имени М.В. Ломоносова, генеральный директор – главный редактор Независимой издательской группы «НИГ».
Мы. Школьники 60-хВоспоминания
В 1968 году я окончил восьмилетнюю школу № 430, расположенную в Лефортове, на Ухтомской улице – совсем близко от Княжекозловского переулка, где я жил. Так как к этому времени никакой иной вариант, кроме как получение мною (и моими младшими братьями) высшего образования, в семье не рассматривался, то мне нужно было найти школу, в которой я мог бы окончить 9-й и 10-й классы.
Учился я очень хорошо (окончил 8-й класс, кажется, со всеми пятерками) и, главное, в равной степени преуспевал и в естественно-научных, и в гуманитарных дисциплинах. Не помню, по чьему совету, но для продолжения учебы я сдал документы в школу № 632 на Красноказарменной улице. Она считалась одной из лучших в районе, и в ней как раз набирали первый 9-й класс. До того она тоже была восьмилетней. У этой школы была специализация. Все называли ее математической, хотя, точнее говоря, как раз с нашего первого набора она планировала обучение программированию, то есть подготовку тех, кто бы мог работать на компьютерах, которые тогда именовались ЭВМ – электронно-вычислительными машинами.
9 «Д»
Я пришел в новую школу, в 9 «Д» класс, в котором не знал никого, в одном из двух новых костюмов. Костюмы (кажется, это были мои первые цивильные костюмы, так как до того моим единственным костюмом был лишь школьный) как раз и были сшиты в соседнем ателье в связи с тем, что я поступил в 9-й класс, где школьная форма предусматривалась только у девочек. К одежде мальчиков требование было лишь одно – костюм темных тонов.
Была на мне еще белая нейлоновая рубашка с расстегнутым воротником. Галстуки я тогда еще не носил, а школьные правила этого, по-моему, не требовали (кроме как по праздникам и на занятиях военной подготовкой).
Волосы у меня были длинные. Не до плеч, но длинные. По тогдашней моде. И этим тоже выделялся на фоне остальных мальчиков, аккуратно и коротко подстриженных.
Сел я за парту, кажется, по своему выбору. Или просто место было свободным, рядом с девочкой, которую, как выяснилось, звали Ирина Ратнер. По-моему, это был второй ряд. И не у окна, а со стороны двери.
Глядя на своих новых одноклассников, обратил я внимание на то, что все они были с комсомольскими значками, а я один – без оного. И они обратили на это внимание.
Как я стал комсомольцем
Комсомольский возраст в СССР наступал с 14 лет. Четырнадцать мне исполнилось в самом начале 1967 года, то есть тогда, когда я еще учился в 7-м классе. Но в моей школе-восьмилетке в комсомол не принимали никого. По какой-то причине не было такой практики. Иначе бы я, отличник, непременно комсомольцем уже стал.
Но не быть комсомольцем, когда все вокруг комсомольцы, в те годы было нонсенсом.
Кроме того, я уже знал, что после окончания школы буду поступать в институт, а посему членство в комсомоле было обязательным.
Однако моему вступлению в комсомол предшествовало одно скандальное происшествие.
Довольно скоро после начала занятий на воскресенье был назначен школьный кросс. А я по какой-то причине (кажется, мне просто не захотелось на него идти) этот кросс прогулял.
Это вызвало такое возмущение в моем классе (чего я не ожидал), что было назначено только этому посвященное собрание. На собрание я, естественно, пришел. И оказался в роли подсудимого. Наиболее яростно и обличительно выступала Люба Байкова, которая к тому времени, кажется, уже была избрана комсоргом нашего класса.
Финальная фраза ее выступления осталась в моей памяти. Она была примерно такой: «Да что вообще с него взять – он ведь даже не комсомолец!»
И вот тут, разозленный, выступил я. Это была речь не обвиняемого, а обвинителя. Ничего конкретного из этой речи я сейчас воспроизвести не могу, но с уверенностью могу сказать – когда я закончил, класс, как сейчас все выражаются, обалдел. Мало того, что я продемонстрировал все свое красноречие (а оно у меня, если я в ударе, поднимается на достаточно высокий уровень), чем, в общем-то, в нашем классе не каждый мог похвастаться. Я еще, как заправский адвокат, переворачивающий аргументы прокурора в пользу своего доверителя, сам обвинил одноклассников в том, что именно то, что я не являюсь членом комсомола, и вызвало такое неприятие моего проступка. Но, с другой стороны, раз я не комсомолец, то и судить меня по нормам и требованиям комсомольской организации они не имеют права, ибо я свободен от этих требований.
Логические конструкции, которые я использовал в своем выступлении, скорее всего, были спекулятивными, но нужного эффекта я добился. Во-первых, не получил никакого выговора. Во-вторых, вскоре был единогласно принят в члены ВЛКСМ.
Комсомольский билет я получал в административном здании напротив Калининского рынка, где находился наш райком комсомола.
Предшествовало этому изучение Устава ВЛКСМ и истории комсомола – дело несложное. И рекомендации опытных людей (видимо, членов комитета комсомола нашей школы), что назубок нужно знать ответы на три вопроса, которые в райкоме комсомола обязательно зададут: 1) каковы принципы демократического централизма; 2) за что Всесоюзный ленинский комсомол получил свои ордена; 3) за что получил ордена Московский комсомол.
Кое-что из этого я помню до сих пор. Например, что один из своих орденов Московский комсомол получил за активное участие в строительстве московского метро. Ну и принципы демократического централизма: выборность всех руководящих органов снизу доверху; подчинение меньшинства большинству; обязательность решений вышестоящих организаций для нижестоящих; обязательная отчетность вышестоящих организаций перед нижестоящими… Кстати, этот вопрос любили задавать и при вступлении в КПСС. Ибо принципы демократического централизма, то есть правила внутренней жизни партийных организаций, были едины как для КПСС, так и для ее молодежного отряда – ВЛКСМ. Это я сейчас по памяти шпарю официальными формулировками того времени.
Опытные люди не ошиблись – два из этих трех вопросов я на специальном собеседовании получил и, естественно, правильно на них ответил, после чего решение о моем принятии в члены ВЛКСМ (а это всегда решала так называемая первичная организация, в нашем случае – школьная) было утверждено райкомом.
Так из белой некомсомольской вороны я уже к концу 1968 года превратился в полноправного члена нашей комсомольской организации.
Если не ошибаюсь, как учащиеся средней школы членские взносы мы платили тогда чисто символические – 10 копеек в месяц.
Как я редактировал стенгазету
Выпуск стенной газеты был тогда обязательным делом в каждом классе. Общешкольная стенная газета тоже наличествовала, но она всегда была слишком официальной и выпускалась исключительно под праздники. А вот классная стенная газета – «творение» куда более неформальное и даже отчасти интимное. Все друг друга знали, посему и заметки, связанные с теми или иными событиями, происходящими в классе, или с тем или иным учеником, и интересны были всем, и касались практически каждого.
Я решил придумать что-то новое, необычное, а главное – гибкое, позволяющее уйти от привычных листов ватмана с намертво приклеенными рукописными заметками и нарисованными более или менее удобоваримыми рисунками, мозолящими глаза до того, как стенгазету, сделанную, например, к 7 ноября, не заменят на новую – к Новому году.
Между тем все равно стенгазеты, даже классные, под гнетом уже сложившихся традиций и официально-неофициальных догматов к этому времени превратились в нечто стандартное. Даже внешне они почти повсюду выглядели одинаково.
Я всегда участвовал в создании стенных газет – и в прежней школе, и в пионерском лагере. И вносил в это дело максимум доступного мне тогда творческого начала. Кроме того, еще в 7-8-м классах я выпускал рукописный журнал – дома и для себя. То есть был в этом деле, громко говоря, профессионалом. Или, по меньшей мере, опытным человеком.
Посему, когда мне – как новоиспеченному комсомольцу – нужно было придумать для себя какое-то постоянное комсомольское поручение, я взялся за создание классной стенгазеты.
Я решил придумать что-то новое, необычное, а главное – гибкое, позволяющее уйти от привычных листов ватмана с намертво приклеенными рукописными заметками и нарисованными более или менее удобоваримыми рисунками, мозолящими глаза до того, как стенгазету, сделанную, например, к 7 ноября, не заменят на новую – к Новому году.
Что бы вы сейчас такое-эдакое придумали, уважаемые читатели? Но без интерактивных экранов, домашних компьютеров, ноутбуков и соответствующих компьютерных программ?
Ничего? А вот я придумал.
Кабинет химии, наша классная комната, был увешан портретами выдающихся русских ученых, схемами и таблицами, включая главную из них – таблицу Менделеева. Но при этом одна его стена (правая от доски) почему-то оказалась свободной.
И вот на этой стене я соорудил большую раму из деревянных реек, по всей плоскости которой натянул прочные разноцветные шерстяные нити, которые взял у матери.
Замысел мой был прост и по тем временам гениален. Я придумал и создал постоянно обновляющуюся газету. Хоть каждый день можно было писать или печатать (на пишущей машинке) новые заметки и рисовать новые рисунки. И тут развешивать на эти нити.
Словом, это была интерактивная стенная газета – но без компьютеров, соответствующих программ и даже вообще еще не возникших (шел только 1968 год!) интернета и социальных сетей.
Такой необычной газете нужно было придумать и не менее необычное название.
Вспомните, кому есть что в этом смысле вспомнить, как назывались ваши стенные газеты? Чаще всего никак. Следовала лишь такая примерно надпись – беру случай нашего класса: «Орган комсомольской организации 9 “Д” класса 632-й школы». А вместо названия разноцветной тушью писались соответствующие тому или иному празднику надписи. Например: «51-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции» или «С Новым, 1969 годом!».
А какое название дал моей (нашей) газете я? Точнее, я вместе с моим одноклассником и другом Воликом Течей, человеком очень творческим и активным. Никогда не догадаетесь!
Мы назвали ее «Органон»! Именно эти семь крупных разноцветных букв были намертво приклеены к верхним нитям «газетной матрицы».
Оцените изящество нашей редакторской находки. С одной стороны, органон – это почти орган. А с другой стороны, это одно из тех загадочных слов, которые время от времени повторял Сатин в пьесе «На дне»: «Органон! Сикамбр!» А это уже отсыл к школьной программе, к русской литературе (тогда мы еще не знали, что «Органон» – это название корпуса основных трудов Аристотеля по логике).
На первых порах «Органон» имел большой успех. И даже несколько дней или, может быть, недель функционировал согласно задуманному – постоянно обновлялся. Но длилось это недолго. Не хватило то ли моих организаторских способностей, то ли энтузиазма одноклассников, то ли тем и проблем, чтобы жизнь и внутриклассная журналистика били на нитях «Органона» ключом.
Он, конечно, повисел какое-то время, украшая стену своими разноцветными нитями и отнюдь не комсомольским названием, а несколько месяцев спустя канул в Лету.
Тем не менее «Органон», пусть и не заработавший так, как я его задумал, был вторым (после домашнего рукописного журнала) моим опытом по созданию издания нового типа, как выражался в подобном случае самый известный в мире отечественный редактор и журналист Владимир Ильич Ульянов-Ленин.
Следующий, если воспользоваться уже сегодняшним языком, издательский проект, к которому я имел непосредственное отношение, был уже коллективным – это наш классный машинописный журнал «Классные классики».
Поход
Самое веселое – по сумме всех составляющих – это, конечно, наш грандиозный поход, совершенный летом 1969 года.
Инициатором похода был, как сказали мне мои одноклассники, молодой учитель биологии, бывший к тому же секретарем комсомольской организации нашей школы, Владимир Пасечник. Причем вроде бы сам факт организации похода он от руководства школы скрыл – иначе никто бы такой поход не разрешил. Как это можно было скрыть, ума не приложу. Но я это не придумал – кто-то из одноклассников так мне сказал.
И хотя в нашем классе Пасечник занятий, по-моему, не вел (после похода, кстати, тоже), он выбрал нас, потому что наш класс был признан лучшим в школе. И этот поход был чем-то вроде награды за наши успехи.
Длился поход никак не меньше 10 дней, а маршрут его был весьма оригинален. Сначала мы приехали в маленький городок Дорогобуж, что стоит на Днепре. Приехали туда, наверное, на электричке или на поезде.
В Дорогобуже жили в местном Доме колхозника. Ночевали, помню, в каком-то большом зале то ли прямо на полу, то ли на раскладушках.
Из Дорогобужа перелетели на кукурузнике (Ан-2) куда-то. Это был первый в моей жизни полет на самолете. Перелетали в три захода, так как самолет совсем маленький. Помню, что летели недолго. Полет меня совсем не впечатлил – в воздушные ямы часто проваливались, а вестибулярный аппарат у меня слаб. В полете с нами оказалась коза (с хозяйкой, естественно). Такое, как правило, на всю жизнь запоминается.
Не помню, куда мы прилетели, но там, по-моему, тоже был Днепр. И совсем сельская местность. По какому-то маршруту мы по ней передвигались, а затем вернулись в Дорогобуж. Но уже не на самолете, а пешком – с рюкзаками за плечами.
Все, в том числе и я, на многие годы запомнили, что одной из целей нашего похода был день или два работы в каком-то колхозе. Мы сажали каузику. Вы вряд ли представляете, что это такое! И мы до той поездки не представляли. И позже я никогда об этой каузике ни разу не слышал.
Кстати, оказывается, правильно ее нужно называть не каузика, а куузику, ибо выведена она нашими тогдашними эстонскими братьями. Так в сетевых поисковиках и написано: «Куузику – кормовая культура, выведенная в Эстонии, гибрид брюквы с кормовой капустой».
Сажали мы в распаханное поле, по которому были проложены аккуратные борозды, чахлые пучки синеватых листьев на длинном корешке. Сколько га засадили, не знаю.
Мои одноклассники утверждают, что об этой работе тоже договорился Пасечник. И именно с той целью, чтобы на заработанные деньги купить на всех нас билеты для перелета на Ан-2.
Отправился в поход наш класс, видимо, не полностью, но значительная и самая активная его часть, то есть те, кого я постоянно в этой книге упоминаю. Плюс к этому с нами была Галя Руссиян – подруга Наташи Маслиненко, учившаяся в параллельном классе.
Галя была крупной блондинкой с лицом (да и телом) русской селянки кустодиевского типа. Разбитная, веселая и компанейская – она мне, да и всем, сразу понравилась. И без всяких проблем и зазоров вписалась в наш коллектив.
Периодически мы ночевали на берегу Днепра. И, естественно, ночью ходили купаться. Не все, а наша сплоченная группа мальчиков, уже известная вам по картежной компании. Но однажды Володе Сулаеву этого показалось мало. Дело в том, что он был лошадником – любил кататься на лошадях.
И вот на очередной нашей стоянке он обнаружил где-то недалеко несколько пасущихся стреноженных лошадей. И уговорил нас пойти ночью этих лошадей увести и покататься на них.
Одноклассники мне на одной из наших встреч сказали, что на школьном выпускном вечере шампанское на столах стояло совершенно официально – тогда на этот счет запретов, пришедших позже, не было.
Кто и как растреноживал лошадей, я не помню, но уверен, что это сделал сам Сулаев. Далее началось самое интересное – собственно скачки на лошадях. Их, по-моему, две было.
Сразу признаюсь, что я в этом не участвовал. То есть только смотрел. В определенные моменты во мне срабатывает инстинкт самосохранения. Я до того ни разу на лошадь не садился. А тут еще незнакомые, без седла, уздечек и поводьев. И ночью. А темно было – хоть глаз выколи.
Сулаев первым продемонстрировал свое умение верховой езды. Потом кто-то еще отважился. По-моему, Утенков. Или Витя Ковалев. Но не уверен. Уверен в том, что проскакали они перед нами стремительно.
Один из всадников потом рассказывал, что он едва смог остановить своего скакуна, обхватив его двумя руками за шею и начав душить. Словом, все закончилось благополучно – никто из осмелившихся участвовать в этой авантюре не упал и не разбился. Правда, один из всадников сказал, что время от времени ему казалось, что у него над головой что-то мелькало.
Что мелькало, выяснилось утром. Оказывается, ночные скачки происходили на деревенском футбольном поле. И лошади проносили седоков сквозь ворота, которые были без сеток. И, по счастью, достаточно высокие, чтобы не снесло голову кому-то из наших храбрецов. Особенно самому Сулаеву, так как он был самым высоким из нас.
Никаких последствий эта авантюра не имела. Ночную пропажу лошадей никто не заметил.
Вторую историю помню лучше. Днем мы куда-то шли пешком, но почему-то к концу дня оказалось так, что мы, несколько мальчиков, отстали от всего отряда и остались ночевать в какой-то избе. Кто нас пустил в эту избу, в которой, что важно, была свежепобеленная, а может, и вообще новая печка, не могу сказать. Но не сами же мы в эту избу забрались…
Мало того, что нас в эту избу пустили, так нам еще ведро свежего молока принесли. Дело в том, что совсем недалеко располагался то ли молокозавод, то ли молочная ферма.
Поужинали мы какими-то продуктами из наших рюкзаков, но при этом еще и молока напились до отвала. И, видимо, ночи были прохладные, потому мы затопили печку. Причем раскочегарили ее так, что в избе стало просто жарко – спать мы улеглись в одних трусах.
При этом все – это точно помню – обсуждали, как бы хорошо было сейчас сходить на ферму, так как там такие молодые доярки! Кто-то этих доярок видел.
К дояркам, разумеется, пойти ночью мы не решились. Погасили свет и легли спать.
Заснули уже, как один из нас, у кого самый чуткий сон, услышал, что на крыльце кто-то колобродит и вроде как пытается дверь в избу открыть. Взял этот чуткий в руку полено и пошел выяснять, что за шум и от кого. Через несколько секунд в избе зажегся свет.
Оказывается, это наш руководитель Пасечник пришел выяснить, что с нами случилось. Причем шел он к нам ночью в дождь и почти не известным ему путем несколько километров. Ибо узнал, что мы остались ночевать в какой-то избе, да еще и печку собирались топить. Сказал, что побоялся – а вдруг мы угорим?!
Опасение вообще-то вполне здравое. И поступок его как педагога и руководителя нашего похода вполне здравый и ответственный.
Не мог же он предполагать, что у нас есть такие знатоки деревенской жизни, как тот же Володя Сулаев, который точно знал, где у печки заслонка и когда ее нужно открывать, а когда можно закрывать.
Напоили мы Пасечника молоком, и он лег с нами спать.
А утром мы обнаружили, что по всей высоте новой печи идет диагональная трещина. Так сильно раскочегарили мы эту печь вечером. Не стали мы разбираться, только ли штукатурка на печи треснула или и до кирпичей дело дошло, и отправились догонять основную нашу походную группу.
Еще всем запомнилось (я, кстати, об этом забыл, но на очередной нашей встрече одноклассники мне напомнили), что как-то ранним утром Саша Голубцов решил покататься на лодке. Один. И лодка у него перевернулась, весла уплыли. Звать на помощь он постеснялся. Обнаружили мы его сидящим на днище перевернутой лодки недалеко от берега только тогда, когда встали к завтраку.
Это случилось на каком-то пруду или в тихой заводи.
Выпуск. И первый поцелуй
Два года, что я проучился в 632-й школе, прошли стремительно и бурно. Сейчас, перебрав – через этот текст – все, что мог вспомнить о тех годах, я удивляюсь, сколь насыщенной была наша – и моя в частности – тогдашняя школьная жизнь. А ведь мы еще и в семье общались, и какими-то домашними делами занимались. А я и читал очень много – буквально поглощал книгу за книгой. И телевизор я любил смотреть, особенно некоторые передачи (которые и все тогда любили смотреть) и некоторые художественные фильмы. Но главное, что в эти два года произошло – это выбор мною желаемого жизненного пути, ибо журналистика – это, конечно, не только профессия, но и жизнь в целом.
Почему-то я совершенно не помню, какие и как мы сдавали выпускные экзамены. Не помню наш выпускной вечер в школе, которому должно было предшествовать вручение аттестатов о среднем образовании, или, как тогда еще говорили по идущей с дореволюционных времен традиции, аттестатов зрелости.
Одноклассники мне на одной из наших встреч сказали, что на школьном выпускном вечере шампанское на столах стояло совершенно официально – тогда на этот счет запретов, пришедших позже, не было.
Естественно, должны были быть на выпускном вечере танцы. И, видимо, были. Но и их я не помню.
Должен был бы я запомнить, если она состоялась, ночную поездку на Красную площадь или куда-нибудь еще, куда было тогда принято в ночь выпуска. Но и этого не помню.
Но все-таки осталось у меня одно очень внятное и сильное воспоминание, связанное с выпуском.
Так как наш класс действительно был очень дружным, то, помимо официального выпускного вечера в школе, который был слишком многолюден (у нас выпускалось целых шесть классов, а это почти двести человек), мы решили собраться еще и отдельно. Так, как часто делали во время учебы.
На эту последнюю на тот момент нашу совместную вечеринку пришли далеко не все. Но костяк класса – те, кого я чаще всего упоминал в этой книге, был. Правда, кто конкретно, не помню. Не помню, и что мы делали. Точнее, что делали, и так ясно: пили сухое вино и танцевали. Но ничего более определенного и конкретного вспомнить не могу.
Кроме одного.
Если не ошибаюсь, а по-моему, не ошибаюсь, собрались мы на квартире у Наташи Липатовой. Это где-то между Красноказарменной и Энергетической улицами.
Но и это я вряд ли бы запомнил, если бы не то, что произошло во время этой вечеринки и после нее.
А произошло следующее. В тот вечер вместо моих постоянных партнерш по танцам из нашего класса (главной из которых была Рита Мараева) я танцевал в основном как раз с Наташей Липатовой, одной из двух самых красивых девочек нашего класса. А до того мы с ней не особо и общались. И уж точно – никогда и ни по какому случаю близко не сходились, никогда не оказывались вдвоем. О единственном таком случае – в лодке в Измайловском парке, чему я не придал тогда никакого значения, я уже рассказал.
Но в этот вечер что-то между нами произошло. Мы буквально прилипли друг к другу: танцевали вдвоем, не выбирая других партнеров, и танцевали, тесно, совсем не по-школьному, прижавшись телами.
Моя тогдашняя извечная проблема, связанная с нашими вечеринками, состояла в том, что мать категорически настаивала, чтобы я возвращался домой не позднее одиннадцати часов. Очень уж она переживала, если я задерживался хоть на пять минут. И, естественно, я стремился в этот график вписываться.
Из района Красноказарменной, если нужный трамвай приходил быстро, до нашей остановки ехать мне было 10–12 минут. И понятно, что я каждый раз тянул до последнего – надеясь, что в эти 10–12 минут я и уложусь (что часто и случалось).
Но одно дело покинуть, если так получалось, вечеринку раньше других. А другое дело – оторваться от девушки, которой в этот вечер оказался желанным ты, а она тебе.
Так или иначе, около одиннадцати я сказал Наташе, что мне нужно ехать домой. В том, что я ухожу раньше других, ничего странного и непривычного не было. Большинство других ребят ведь жили совсем рядом – максимум на соседних улицах.
Но, согласитесь, непривычно то, что Наташа, оставив всех остальных гостей, вышла со мною на улицу. И – вот это я хорошо помню – мы шли с ней от ее дома по Энергетической улице вдоль ограды стадиона «Энергия» в сторону трамвайной линии.
А я все поглядывал на часы. Так как уже очевидно опаздывал, хотя уже и позвонил домой матери, сказал, что буду через 15 минут, да и эти минуты давно истекли.
Конечно, я не помню, о чем мы с Наташей говорили. Не помню, как шли по улице – обнявшись ли или только взявшись за руки. Помню только, как Наташа была одета: черная юбка и заправленная в юбку разноцветная блузка с длинными широкими рукавами. Помню, что сказал, дойдя до конца забора стадиона «Энергия»: извини, но мне нужно ехать! До остановки я сам дойду, а ты возвращайся домой…
Ну, и самое главное, что помню: мы повернулись лицом друг к другу, я обнял Наташу, и мы поцеловались…
Помню ощущение от этого объятия – широкую и прямую спину Наташи под моими руками. Она спортивной гимнастикой занималась.
Когда мои губы оторвались от ее губ, я увидел на ее лице (а стояли мы под фонарем – точно это помню) удивление. Видимо, она поняла, как до меня дошло в трамвае, что я не умею целоваться!
И была права. Это действительно был первый мой настоящий поцелуй с женщиной. И ничего иного, кроме как просто прижаться к ее губам своими губами, я сделать не мог.
А может, она удивилась, что я ограничился только одним поцелуем и только поцелуем?
Не знаю. Ни я, ни она не попытались позже найти друг друга, хотя это было совсем просто.
То ли нахлынувшая на нас взаимная страсть оказалась слишком мимолетной. То ли перебили ее волнения, связанные с подготовкой к вступительным экзаменам в институт, а потом и с самими экзаменами. Не знаю.
Знаю лишь, что позже, на наших классных встречах, ничего подобного между нами уже не возникало; что никогда больше мы друг с другом тот наш выпускной поцелуй и предшествовавшие ему танцы не обсуждали; что я никому об этом нашем расставании не рассказывал (может, только моему лучшему школьному другу Сулаеву?).
Сейчас, полвека спустя, я имею полное право рассказать об этом. В конце концов, если это и было тайной для нынешней семьи Наташи, то, во-первых, это было давно и (не)правда; а во-вторых, это не только ее, но и моя тайна. И я имею право на ее разглашение.
Но, между прочим, что бы и как бы могло произойти с моей жизнью и жизнью Наташи Липатовой, если бы в тот вечер у нас было больше времени и какая-нибудь пустая комната под рукой или если бы мы договорились о свидании через день-два и пришли бы на него?
Но не было ни того, ни другого, ни третьего.
Однако первый – у меня – поцелуй был. Согласитесь, великолепное дополнение к аттестату зрелости.