Писатель и сценарист.
Первое высшее – юридическое. Выпускник магистерской программы «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Победитель конкурса эссе в рамках проекта «Студенческий Букер – 2017». Член большого жюри премии «Национальный бестселлер» сезона-2019. Преподаватель НИУ ВШЭ и Creative Writing School. Публиковался в журналах «Прочтение» и «Незнание». Родился и живет в Москве.
Рассказы молодых писателей одного поколения часто странным образом похожи – они перекликаются тематически, стилистически, заселены героями, которые словно выросли на одной улице. Как будто для литературных ровесников действительно существует некая общая оптика, одно окно, через которое они и смотрят на этот мир, смотрят по-разному, но под одним и тем же углом. Денис Банников – автор особый. Несмотря на молодость, он живет совсем за другим окном, причудливым, витражным, и тексты его невозможно уложить ни в какие литературные или поколенческие схемы. Многие писатели идут к этому одиночеству годами – и не приходят никогда. А Денис Банников как будто родился свободным.
«Кожа, без которой можно обойтись» – рассказ удивительно взрослый и удивительно сложный. Неприятный главный герой, он же – властный, даже назойливый рассказчик, буквально заставляющий читателя делать и видеть то, что угодно ему, подчеркнутая многослойность текста, предельная (почти до выпадения кристаллов) стилистическая насыщенность – на каждом этапе легко проваливаются даже маститые авторы, а Денис Банников справляется играючи, даже весело, нигде не опускаясь до поддавков. Даже разгадывание литературных загадок (а их в рассказе немало) становится не увлекательным приключением, а, скорее, инициацией. Несмотря на то что рассказчик всегда с легкой издевкой сообщает нам в скобках, что перед нами цитата, большая их часть не гуглится – и ты либо знаешь то, о чем говорит герой, и проходишь на следующий уровень, либо так и скользишь по темной поверхности текста, способный увидеть сквозь полупрозрачную толщу все новые и новые слои, но не способный к ним прорваться. Немногие читатели любят такие игры, немногие писатели осмеливаются их предлагать.
А вот Денис Банников – осмеливается. Он вообще удивительным образом ничего не боится – непохожести на других, физиологических подробностей, усложненной структуры, обилия деталей (его герой наделен почти нечеловеческой наблюдательностью) – и поразительным образом все это делает нас словно соучастниками, соавторами текста.
И в этой редкой для молодого автора свободе, как мне кажется, и есть главное достоинство рассказа.
Кожа,без которой можно обойтись
When you’re ripe
you’ll bleed out of control.
Взгляните на дверь.
Нет, не на эту, эта в ванную.
На ту, что левее.
На входную.
Гладкое полотно, сутулая ручка. Видите зазор между нижней гранью и полом? Слышите шаги? Вот полоска света тускнеет, уступает место черноте… нет, не так… все не так… Прошу прощения, я могу лучше.
Давайте отмотаем.
Надо с начала, с захлестом.
Представьте, над моей головой – табло, на табло – цифры, а моргнешь – буквы; складывается, как из счетных палочек, расписание поездов, и тут же вписано в черные прямоугольники, нависающие по обе стороны перрона. Чуть раньше состав дал по тормозам, на меня свалилась чья-то сумка. Кажется, был звук бьющегося стекла, а может, я его додумал, чтобы теперь драматизировать, но совершенно точно за моей спиной ахнули – лицо у него было такое, будто очнулся во время колоноскопии.
Я попросил прощения, вышел. Складывалось, как из счетных палочек, расписание, но за меня все давно посчитано.
И вот представьте, как я шагаю вдоль этой навязчиво белой полосы, отделяющей меня от железнодорожных путей, кругом стрекот колесиков, бубнеж, впереди с ноги на ногу переваливается туша – сумка через плечо, рубашка пристала к телу, пятна пота меж лопаток срослись в грустную рожицу. Надо было обгонять, иначе я бы опоздал. Ускоряясь, я глядел себе под ноги, и только обогнув нос поезда, заметил, что у края платформы столпились люди. Какая-то суета – таращились вниз, переглядывались, один достал телефон, другой зачерпывал воздух рукой, подзывал народ.
Едва я замешкался, металлический голос привел меня в чувство.
На девятый путь.
Поезд прибывал, я отбывал.
Взвыла рамка, кого-то отправили на досмотр.
Я подзатянул ремень из натуральной кожи, я поправил вельветовые брюки, натиравшие в промежности (я не хвастаюсь, я констатирую). Представьте, как у меня сопливит нос, как я пересекаю вестибюль. Вишнево-слоеное под целлофановым покрывалом, хачапури, сосиска в тесте. Кто-то просыпал сдачу, тихо выругался – нет, – выругалась. С прилавков на меня кричали новостные заголовки, русским по белому все самое актуальное. Уныло, как в пещере (это цитата). Мимолетно – свистящее причмокивание, с которым губы отрываются от щеки после долгого поцелуя. Вздувшиеся вены на руках, тяжелый багаж на ленте. Не у меня, у меня только рюкзак – приросший к спине горб, – туго затянутая лямка давила на плечо, на то место, где вскочил прыщ. Но я главнее своего горба (это цитата). Я решаю, что внутри. Кое-какие бумаги внутри, ноутбук внутри, зарядка (для ноутбука, для телефона), книга, щетка для обуви, ластик для обуви, колодки для обуви, очечник из натуральной кожи, бархатная тряпочка, записная книжка с закладкой ляссе, гелевые ручки, хлопчатобумажные брюки, чтобы ходить в номере. Я тут надолго не задержусь.
Пятая за месяц командировка, чтобы вы понимали.
Бежевое пятно вокзала осталось позади. На самом деле, в полуденном свете скорее бирюзовое – тусклый аквамарин, как когда-то.
После красного сразу зеленый.
И вот представьте, как у входа в метро измываются над классикой рока – умышленно, под гитару и бубен, отплясывая на хрипящем усилителе, выкидывая слова из песни, чтобы поблагодарить прохожего за брошенную в чехол для гитары монету. Я остановился, достал телефон. Хотя защитная пленка бликовала, я ловко вбил нужный адрес, я прищурился, я огляделся. Мне прямо и до упора. Крошево лиц и затылков, волна о волнорез. Мимо пронеслась машина скорой помощи. Вывески зазывали на ланч, предлагали купить телефон, продиагностировать телефон, починить телефон. Красная звезда обещала военный антиквариат по выгодной цене. В руки сунули флаере. Я прошел чуть дальше, выкинул. Я задержал дыхание, проходя мимо мусорки, мимо стучавшего по жестяной кружке бомжа.
Черная дверь, какие-то объявления на доске.
Оно? Оно.
Домофон потянул жалобную ноту.
Ну и?
Гудок.
Ступеньки.
Ступеньки, ступеньки.
Второй этаж.
За стойкой сидела девушка. Представьте, что ее светлые волосы собраны в пучок, напоминающий хвостик манты, под арочками бровей – винтовая оправа, в стеклах отражается экран монитора, представьте, как она поднимает свое треугольное лицо – отражаюсь я, мое лицо, мои очки. Конечно, бронировал, что это за вопрос? Я полез за распечаткой брони, но распечатка оказалась не нужна, тогда я полез за паспортом, раскрыл его на развороте с фотографией, почти вложил в раскрытую ладонь, но на полпути случилась неувязка – ее необязательно длинный, как бы выпуклый и вдобавок загнутый ноготь полоснул по обложке, подцепил полупрозрачный кармашек и сковырнул шов, так что на стойку повалились внутренности. Бумажки, квитки, стикеры, вот и черные на зеленом цифры отражались в ее стеклах, отражался номер моего социального страхования. Кровь тут же прилила к ушам, к самым хрящам, будто бы набухшим и распухшим, наверняка раскрасневшимся. Я попросил прощения, и я продолжал извиняться, пока судорожно подбирал бумажки, пока запихивал их обратно, только вот обложка распоролась, так что я просто сунул все в брюки.
И вот представьте, как девушка за стойкой смотрит на мое фото в паспорте, смотрит на меня, как она задерживает взгляд, будто включает детектор лжи какой-то. Она даже придвинулась, приспустила очки, я снял свои, я поправил прическу. Еще мгновение – и пауза стала бы совсем неловкой, я был бы вынужден проткнуть тишину какой-нибудь колкостью, остротой, но тут раздался гудок. Девушка посмотрела на боковой монитор, который заполнило женское лицо. Картинка была выведена в паршивом черно-белом качестве – с рябью и помехами, – так что улица за женщиной выглядела каким-то картонным задником. Женщина настойчиво звонила, но девушка за стойкой только покачала головой и вернулась к моему паспорту. Спустя мгновение грань монитора съела лицо. Женщина ушла.
Девушка за стойкой еще раз глянула в паспорт, на меня, после чего кивнула, будто согласилась с каким-то доводом, в котором поначалу сомневалась. Ее пальцы забегали по клавиатуре, но как-то медленно, до обидного неумело, и вот представьте, как звучит эта невнятная дробь, как временами раздается щелчок, звонкий щелчок, пружинистый, как точка – нет, – восклицательный знак в конце сложносочиненного – нет, – сложноподчиненного предложения. Так звучала певучая клавиша пробела, моя любимая, которая неизменно отделяла одно от другого, но и соединяла, как перекинутое через реку бревно. По экрану ездили красные и синие плитки, какой-то тетрис, еще и мелкий шрифт, который было не разобрать. И вот представьте, как девушка складывает тетрис, глядя в экран, задает мне разные вопросы, но представьте, что говорит она не со мной, а как бы по поводу меня, будто под боком – нет, – за ее спиной стоит собеседник, который то и дело поддакивает. Девушка задавала вопросы, недовольно цокала, когда я медлил, раздувала ноздри, когда я сверялся с заметками в телефоне, – создавалось ощущение, что я не в гостиницу пришел, а к ней домой, и не просто пришел, а заявился без приглашения. Ну и я, конечно, хотел сказать, что если она будет расторопнее барабанить по клавиатуре, то и я быстрее сгину с ее глаз, но я промолчал, задержал дыхание.
Представьте фаршированные людьми тоннели, представьте, что я – тоже из начинки, я смотрю на свое отражение в изгвазданном стекле, поверх моего лица – надпись, и здесь можно даже процитировать: НЕ ПРИКАСАТЬСЯ