Выдохнул.
Пока она вбивала данные, я огляделся.
На стене висели сертификаты – как попало, ни намека на композицию, – бумажки под стеклом, сколько-то там звезд (но уж точно не пять). Представьте, как под ногами примято что-то ворсистое, как оно стелется от порога до арочного проема – то ли ковролин, то ли ковровая плитка, как подбритая шерстка какой-нибудь зверушки. В арочном проеме виднелись столы и ножки стульев, доносился закадровый смех. У этого же проема – холодильник, рядом с которым стояла старушка. И вот представьте, как она стоит возле открытой дверцы, упакованная в халат мышиного цвета, в мешковатый халат с малиновой клеткой. В одной руке старушка держала кулек, в другой – маркер, которым что-то выводила поверх фольги.
Раздался звук, с которым собирают слюну. Принтер выплюнул лист бумаги. Я взял торчавшую из держателя ручку, натянул пружину и поставил подпись поверх скрюченной галочки (можно подумать, сам бы я не разобрался). Вот представьте, как девушка спрашивает, нужна ли мне квитанция для работодателя, кассовый чек, а про себя я думаю, что если она не поторопится, то мне понадобится не только чек, но и работодатель.
Номер пока не готов.
Стирать в первой половине дня, свою еду подписывать.
И вот представьте, как я разглядываю ключ-карту – кусок серого пластика, пошлые стразы, по центру – клякса, – видимо, задумывалась снежинка, но выглядело так, будто раздавили медузу. Серебром по серебру – стилизованный шрифт, и здесь можно даже процитировать:
Руна путешествий, справедливости и порядка.
Пусть руна хранит вас в пути!
Я убрал карту в карман брюк.
Вот представьте, как я называю девушке адрес и прошу сориентировать, как она нехотя достает карту города, разворачивает ее, распрямляет и, натянув пружину, ставит две галочки. Мы – тут. Они – там. А говорили, что контора в пешей доступности, но, надо полагать, – что угодно в пешей доступности, если сильно захотеть. Я думал вызвать такси, но свободных машин не оказалось, предлагали подождать. Ждать я не мог.
Я не торопился, но поторапливался.
Гудок.
На той стороне улицы, в углублении, заземлился газетный киоск – квадратный, с мозаичным стеклом и массивным козырьком. Я подумал, на обратной дороге хорошо бы прикупить обложку для паспорта. Позади киоска тянулись магазины, ряды витрин, на месте вывесок – пустые бетонные прямоугольники. Отсвечивало, так что прочитать не получалось.
Я шел по улице.
Почти развязался шнурок.
Я подумал, когда совсем развяжется, тогда и поговорим.
Представьте, будто включилась обратная перемотка – снова бомж, снова флаере, но на этот раз я уклоняюсь, снова красная звезда. Под подошвой дрогнул канализационный люк, на секунду дрогнуло мое сердце. У метро все еще пели, все еще плохо. Хвала небесам, я подоспел в момент затишья – полукруг зевак редел, косматые музыканты курили, возложив руки на гриф гитары, зажав барабанные палочки под мышкой. Вокалист жадно хлебал из термоса. И вот представьте, как раздается лязг монетки – нет, – лязг жетона в жестяном брюхе турникета, как загорается зеленая стрелка. Я видел, как люди в форме тащат кого-то под руки, уводят за тонированное стекло – нет, – как девушка прихорашивает свое подернутое волной отражение в двери с надписью, и тут можно даже процитировать:
ПОЛИЦИЯ
Представьте фаршированные людьми тоннели, представьте, что я – тоже из начинки, я смотрю на свое отражение в изгвазданном стекле, поверх моего лица – надпись, и здесь можно даже процитировать:
НЕ ПРИКАСАТЬСЯ
– нет, -
НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ
Представьте полупустой вагон, как слева от меня женщина читает гороскоп (Рыбы или Рак), напротив – мужчина и женщина, сидят бок о бок, вот она засыпает, головой клонится к его плечу, а потом вздрагивает и выпрямляется, и так по кругу. Или незнакомы, или давно женаты.
Вот представьте, как я шагаю по платформе – куда более оживленной, чем та, с которой я отбывал, – шагаю вдоль линии. Мимо прошел лысый мужчина, под мышкой он нес обернутую в целлофан автомобильную дверь – просунув руку в отверстие для стекла, второй поддерживая снизу. На секунду мы встретились глазами – нет, – он стрельнул глазами и прижал дверь к себе, будто опасался, что я отниму его сокровище.
Я вышел из метро.
Представьте, что пейзаж почти не изменился: те же гудящие улицы, те же каменные домишки, так же жмутся друг к дружке витрины, разве что на горизонте из штриховки каких-то деревьев вырастет здание. Я вроде как успевал, что было прекрасно, я как-то даже ободрился, особенно учитывая, что все вокруг застряли в пробке, давили на клаксоны, а я будто по выделенке ехал, точнее, шагал, шагал по выделенке, едва не подпрыгивал, будто ступал не по булыжникам, а по обращенным кверху ступням, которые соприкасались с моими на встречном ходу. Я глазел на вдвинутое в небо острие: верхушка здания пополамила солнечный диск, свет растворялся в окнах – нет, – в стекле, все здание было одно сплошное стекло, а за стеклом в желтом мареве плавали зигзаги лестниц и квадраты офисных коробок. Мне предстояло нарушить эту геометрию. Над головой висело одинокое облако, пухлое, похожее на общипанный кусок ваты. Встречный ветер обдувал взмокшее тело. Я приблизился к основанию здания, и вот представьте, едва я прохожу мимо шлагбаума, он резко опускается, как бы разрезая ткань на два лоскута, так что по мою сторону остается городская коптильня, а по ту – прохлада подземной парковки. Я обогнул здание. Редкие лужайки были как островки в каменных джунглях, как сбой в программе. Курящая компания – чья-то подошва раздавила окурок, втоптала темно-серое в серое. Пока все толпились у крыльца, я ринулся к пандусу.
Шаг за два, как в детстве, и я внутри.
По левую руку – витрина, цветными мелками на доске выведены цены, в банке два пальца мелочи и скомканная купюра. Меня поприветствовали, я рефлекторно улыбнулся. Представьте, за стойкой сидит девушка. К уху, прикрытая светлым локоном, прижата трубка. На девушке был пиджак с плечиками, в вырезе – лунный камень, волосы свернуты и закручены кверху – уложены, как крем в вафельном рожке. Глянула на меня, демонстративно подняла палец, как бы давая понять – минутку.
Я постучал пальцем по запястью.
Пожала плечами, продолжила говорить.
Я вернулся к витрине, заказал латте на кокосовом молоке.
А какие есть? Я взял с мятным – нет, – с карамельным сиропом. Представьте молочную пенку в форме сердца. Картонки у них не было, так что я обернул стакан салфеткой. Я отхлебнул. Большое спасибо.
Девушка за стойкой продолжала говорить, но теперь на полтона ниже – нет, – тише, будто боялась, что я подслушаю что-то конфиденциальное. Нехотя протянула руку, в которую я вложил паспорт. Раскрыла, посмотрела на фото в паспорте, на меня, снова на фото, я снял очки, поправил волосы, она еще какое-то время таращилась, затем шепнула что-то в трубку, прикрыла дырчатый диск ладонью и обратилась уже ко мне.
Конечно, в списках, что это за вопрос?
Девушка вновь буркнула что-то в телефон, оставила трубку лежать на базе и уткнулась в монитор. Вернула мне паспорт вместе с картой. Вот представьте – такая белая пластинка, похожа на номерок в театре.
Я приложил карту к турникету, раздался гудок, раздался выдох облегчения за спиной. Я убрал карту в карман брюк и побрел в лобби, вот представьте – колонны и колонны между колоннами, темный мрамор с прожилками, жирными трещинами, кое-где – вкрапления серого. Выглядело так, будто губкой затерли. В толщу мрамора врезаны двери лифта. Я подступился к ближайшей приборной панели, я нажал на кнопку – нет, – сперва я вынул телефон и удостоверился, что верно помню этаж, а уже потом нажал на кнопку. Я ждал, подтягивался народ, я отхлебывал кофе, который становился все слаще и слаще, все больше чувствовалась мята.
Наконец, я вышел на своем этаже.
Представьте стройные ряды деревянных – нет, – пластиковых перегородок с деревянной текстурой, за которыми попрятались работники. Держу пари – сверху все это напоминало лабиринт для лабораторной мыши.
Вот представьте – лампочки на оголенных проводах, неровности штукатурки, я шагаю по стрелочкам на полу, как в какой-нибудь примитивной видеоигре, и совершенно внезапно – хромированная сталь, пресловутые турникеты, а за ними – еще одна стойка, еще одна девушка.
Боковым зрением заметила меня, нахохлилась.
Есть ли я в списках?
Да вы шутите.
Я было потянулся за паспортом – нет, – за телефоном, но девушка меня опередила, пробурчала что-то в интерком; пауза, шипение, прорезался писклявый голос. А вот и он – сперва выглянул из-за угла, как из-за дерева, затем показался в полный рост: ниже меня на голову, поперек себя шире, вскинул руку, как будто официанта подозвал, и вот представьте, как он тянет эту руку, хочет пожать мою. Он шел чуть впереди. Представьте, что костюмчик на нем не сидит, а отбывает наказание, бугрится застиранная голубая сорочка – расстегнуты верхние пуговицы, представьте, как над этими пуговицами нависает жабий подбородок, поверх которого тянется красная полоска – след от стойки воротника. Еще и какие-то претензии на бороду. Он был весь загорелый, румяный, его нос облезал, особенно на переносице. Бормотал сквозь одышку. Перво-наперво предложил чай, кофе, но я поднял свой стакан, будто собирался произнести тост.
Мы вышли на площадку с панорамным остеклением.
Солнечный свет бился о стекло, просачивался сквозь мутную пленку и аляповатыми пятнами ложился на пол. Я смотрел за окно, на покатые крыши, на автомобильную пробку, я смотрел и видел напоминание о себе, идущем ко входу в здание. Отсюда все казалось каким-то необязательным и несущественным, вызывающе хаотичным, будто палкой поворошили муравейник. Я думал, как быстро человек может подняться, стоит только ему перестать думать о себе и начать думать о себе (это парафраз).
Жиробас окликнул, поманил рукой.