ашивает. Да, он вроде как съехал прошлым утром, теперь я в его номере. Нет, я не этот, не переживайте, я не буду воровать ваши котлеты. И вот представьте, как она прикладывает ребро ладони к своим сальным губам, как в ее взгляде появляется что-то игривое, почти что кокетливое. Прямо визжала, прямо как потерпевшая? А он кряхтел? Не переживайте, я не буду водить девушек.
Мышиный халат скрылся за аркой, я плюнул на йогурты и съел один из бутербродов в столовой. Несмотря на то что ныли виски, что нос почти не дышал, я остался доволен собой. Я упал на кресло, открыл ноутбук. Я был на подъеме во всех смыслах слова – снова тряпочка, снова красная линия, но как-то не шло, а пошло, когда я закрыл глаза, мелькали слайды, а на них было ажурное белье, полукружья лифчика, босоножки и ноготки, отблеск лунного камня, чей-то резец закусил нижнюю губу – вы такое в рекламе видели, – кончик языка облизнул губу, красная помада, еще краснее – нет, – вообще без помады, на слайде – обветренные губы, тонкая полоска кожи, тонкая пленка отходит, отслаивается, усилием мысли я ее оторвал, отодрал, так что на следующем слайде остался только кровавый пунктир, на следующем слайде – яйца подбородка, ну и что теперь? Напишите об этом в соцсетях, подайте на меня в суд, – а потом – женский голос в телефоне, рука перевернула песочные часы, сами собой сжались пальцы ног, тело распружинилось, вот и все. Вот и раковина.
Вот представьте, как я стою на холодном кафеле, как я жду, пока пойдет горячая вода. Представьте, как клубится пар, как воздух обжигает ноздри, каково втягивать воздух заложенным носом. Представьте, как под ногами пенится вода, как я тужусь, как к белому примешивается желтое. Я увеличил напор, поменял режим, из отверстия хлестали струи, смывали грязь, слизывали покровы. Ничего, все это кожа, без которой можно обойтись. Представьте, я обтираюсь жестким, как наждачка, полотенцем и выхожу из ванной, успеваю, пока не рассосался пар, пока не прояснилось мое отражение в зеркале. Представьте меня на кровати. Я лежу под одеялом. Вареное тело на вареном хлопке. Я смотрю на стол, на капище бумаг.
Еще много работы.
Я иссох, иссяк, было душно, кое-как спасал вентилятор, кружившие лопасти. Начальник так ничего и не ответил. Я лег раньше обычного. Какое-то время ворочался, разглядывал экран телефона, бездумно перетаскивал дрожащие иконки, меняя приложения местами. Потом я смотрел на решетку вытяжки, на зияющую черноту за ней – казалось, надави, она полезет наружу. Вот представьте, когда я было начал проваливаться в сон, зазвонил гостиничный телефон. Перевернувшись на бок, я снял трубку.
Я, конечно, не буду уходить в казуистику, вы все равно ничего не поймете, но имейте в виду, что я нашел кое-какие несостыковки, что было во всей этой схеме что-то непромытое, речь шла о больших деньгах, хотя о какой именно сумме, я наверняка не знал, ведь спецификации жиробас предусмотрительно придержал – прикрылся коммерческой тайной, как фиговым листом.
Снова пьяная, снова хныкала, просила прощения за вчерашнее, и по ее голосу было понятно, что у нее кривые зубы и поросячьи ресницы, накладные, что сама она давно опоросилась. Вот представьте, как она переходит на ты, язык заплетается, я же ничего не отвечаю, а потом, вдруг, как по щелчку, начинаются оскорбления, похабная ругань. Ей не нравилось, что я молчу, что я вроде как ее игнорирую. А что я должен был сказать? Ну я и бросил трубку, оборвав эту ненормальную на полуслове.
И я опять начал засыпать, я уже видел сон, странный сон, в котором я вручал подарок, ждал реакции, худые руки снимали крышку, но коробка оказывалась пустой. Я проснулся за мгновение до того, как мой взгляд соприкоснулся с глазами именинника. Нет, было не утро, просто в номер залетел комар – он кружил, пищал над ухом, я от него отмахивался, как от дурного кошмара, я включал и выключал светильники, даже большой свет, но он возвращался. В итоге эти гляделки я проиграл – уснул тогда, когда насекомое окончательно меня утомило и глаза закрылись сами собой.
Я проспал до полудня, будильники не помогли.
Вот представьте, как я с трудом отрываю голову от подушки, виски наливаются свинцом, по затылку словно кувалдой бьют. Во рту пересохло, горло – будто всю ночь глотал ножи. Мой бедный нос заложило намертво, когда я стискивал ноздри, они не расходились обратно, а прилипали к перегородке, так что их приходилось разнимать вручную. Я попробовал высморкаться – так тужился, что в какой-то момент заложило левое ухо.
За окном опять лило, хотя и не так сильно.
Музыка.
Я почистил зубы, доковылял до кухни, поздоровался со старушкой, которая подписывала очередную котлету. На этот раз она доброжелательно улыбнулась. Идти в кафе не было никакого желания, так что я развел пакетик, выпил лекарство и опустился до гостиничного йогурта. На этикетке красовались крупные дольки – фрукты и ягоды, – но в реальности из белой массы выглядывали какие-то козявки. И на вкус то же самое. Девушка за стойкой читала журнал, она распустила волосы, задумчиво накручивала локон на указательный палец. Завивать или не завивать, вот в чем вопрос (это парафраз). Нет, спасибо за беспокойство. Все хорошо.
К работе.
Концентрироваться было сложно, в глазах стояла рязь. Представьте, как после получаса цифры и буквы дрожат, будто иконки на экране, как я беспрерывно бегаю в ванную сморкаться. В таком режиме я работал целый день – горбатился, сморкался, чаевничал и стоял у окна, смотрел на сценки, давал глазам отдохнуть и возвращался к бумагам. Я почти закончил с обработкой данных, когда раздался стук. Для кого табличка висит…
На пороге стояла старушка – вся набросана сухой кистью, все тот же клетчатый халат, только к мышиному, к малиновой клетке, примешался коричневый. Представьте, что в руках она держит мои брюки. Я вспомнил корзину с бельем, я выхватил, вырвал брюки – от пятна не осталось и следа. Только вот вельвет отливал малиновым. И вот представьте, как эта старушка разевает свой поганый рот, как смыкаются ее сальные губы, язык извивается – бьется, как рыба на песке, – а у меня закипает кровь, всходит пеной, и я, попросив прощения, захлопываю дверь, пока не вышло за края. Вот представьте, как я открываю дверцу шкафа, которым до этого не пользовался, и гляжу на полку, на новехонькие тапочки в упаковке, на вешалки с антиван-дальными кольцами. Представьте, как я вешаю брюки на одну из них и замечаю, что через дальнюю балку перекинут ремень.
Я без раздумий стянул его с балки, поднес на свет – грубая кожа коньячного цвета, строчка по краям, бляха поцарапана. В нескольких местах кожа потрескалась, будто его силой сворачивали, а еще вручную проделаны отверстия, продырявлены чем-то тупым – на какую-то совсем уж узкую талию. Недолго думая, я взял ремень, собирался отдать его девушке за стойкой, но уже у стойки, встретившись с ней взглядом, я застыл. Вот представьте, как девушка говорит по телефону, как она поднимает глаза и видит меня, а я, представьте, стою, как в каком-то спагетти-вестерне – ноги на ширине плеч, одна рука в кармане – поддерживает брюки, во второй – свернутый ремень. Выглядело так, будто я пришел ее пороть.
Девушка прищурилась, вопросительно подняла бровь.
Ничего не сказав, я сделал вид, будто что-то забыл в номере, и дал сто восемьдесят градусов, а потом, представьте, потом я сделал вот что – я плюнул на вельветовые брюки и продел ремень в те, что были на мне. Как влитой, точно по петелькам. Жаль, что выходить я никуда не собирался, но все равно это совпадение как-то взбодрило меня, подпалило фитиль, так что я вернулся за стол, отодвинул бумаги на самый край, вернулся к началу таблицы и стал один за другим вынимать из стопки договоры, которые пометил красными флажками. Вот я добрался до агентских договоров. Поначалу – ничего примечательного, только поехавшее выравнивание и посредственный юридический язык. И вот представьте, как я открываю таблицу, навожу курсор на очередной флажок, выуживаю из стопки очередной договор, веду ручкой по строчкам, по абзацам, и вот представьте, как внутри у меня все сжимается, глаза лезут на лоб, как по спине расходится холодок. Мурашки по всему телу. Представьте, как я тут же снимаю телефон с зарядки и звоню жиробасу, как я, запрокинув голову, считаю гудки, как я считаю и улыбаюсь. Представьте эту картинку, а поверх – мой довольный голос, как я спрашиваю его о договоре, а он все что-то мямлит и мямлит, мямлит. А, так вы консультировались с адвокатом?
Я кладу трубку. И вот представьте, как где-то у солнечного сплетения все вибрирует, как комок – нет, – ком, увеличиваясь в объемах, поднимается к моему раскрасневшемуся, к моему разрыхленному горлу, представьте, как сквозь хрипоту этот сгусток смеха вырывается наружу.
Какая же им жопа, боже, какая же задница.
Представьте, что шесть – нет, – пять лет назад к жиробасу и его конторе пришла фирма, пришла и предложила заключить сделку. Я, конечно, не буду уходить в казуистику, вы все равно ничего не поймете, но имейте в виду, что я нашел кое-какие несостыковки, что было во всей этой схеме что-то непромытое, речь шла о больших деньгах, хотя о какой именно сумме, я наверняка не знал, ведь спецификации жиробас предусмотрительно придержал – прикрылся коммерческой тайной, как фиговым листом. Но сумма не важна, а важно было то, что я взял их за бубенцы, крепенько так стиснул, и, поверьте, яичница была вопросом времени.
Тем вечером я больше не притрагивался к бумагам, не садился за стол и не тревожил таблицу, я даже начальнику отчитался не сразу, я смаковал, я предвкушал, – сплошной восторг, протянутое в ночь предчувствие праздника. Я упал на кресло, открыл ноутбук и включил режим инкогнито, как шампанское открыл, даже к раковине не поспел. Я сходил в душ, провел там полчаса – нет, – минут сорок. Вышел я из душа мокрым, мокрым и больным. Представьте мое разгоряченное тело, которое без того потеет, которое все зудит и шелушится, сочится всяческой слизью.
Но той ночью было терпимо.