Михаил Бутов
Писатель, литературовед, критик. Лауреат премии «Русский Букер». Заместитель главного редактора журнала «Новый мир».
Сообщение о положении делЯн Карский. «я свидетельствую перед миром: история подпольного государства» (Corpus, 2012)
1 сентября 1939 года двадцатипятилетний подпоручик конной артиллерии Ян Козелевский (Ян Карский – его последний подпольный псевдоним, на Западе он оставит в качестве официального имени) встретит в Освенциме. Это название еще не связано намертво с лагерем уничтожения, это просто место на польско-немецкой границе, и здесь произошли яростные танковые атаки первого дня Второй мировой войны. Будущий Карский изучал дипломатию, уже работал в МИДе, но еще прежде окончил конноартиллерийское училище. Неделей раньше в Варшаве он получил секретный приказ о мобилизации – и был отправлен в расположение своего полка. О том, что высшее командование ждет нападения, младшим офицерам не сообщали. Все догадывались, но надеялись на лучшее.
17 сентября остатки разбитой и практически небоеспособной армии движутся к восточной границе – и тут становится известно, что на территорию Польши вступила Красная армия. В тот же день происходит встреча. Советская пропаганда – радио, громкоговорители – всячески подчеркивает, что в поляках не видят врагов, а пришли с целью взять под защиту украинское и белорусское население и призывают присоединяться к «русским братьям» – но, как выясняется позже, предварительно сдав оружие. У польских военных нет выбора, но попадают они в итоге не в казармы для переформирования, а в лагерь. Издевательств здесь нет, но есть нехватка еды, тяжелая работа – традиционный лесоповал, враждебное отношение местного населения, поскольку все «польские паны» считаются фашистами. Некоторое время спустя немцы и русские договариваются об обмене пленных – те, что из территорий, которые теперь приписаны рейху, должны отправиться в рейх, и наоборот. Но только солдаты, не офицеры. Карский меняется формой с другим заключенным и переезжает в немецкий лагерь – весьма вероятно, избежав таким образом Катыни.
Разницу между русским и немецким лагерями Карский чувствует сразу – здесь к пленным относятся как к скоту, в ходу любое унижение, физическое насилие – обыденность и жизнь не стоит ничего. Но Карскому удается бежать при транспортировке на новое место, на ходу выпрыгнув из окна вагона. Он благополучно добирается до Варшавы и уже через несколько дней, связавшись со старым другом, примыкает к подполью.
В собственно боевых операциях он участия не принимает, его обязанности с самого начала – курьерские. Одно из первых заданий – попытка установить связь с польским подпольем в советском теперь Львове – оканчивается ничем, ГПУ куда серьезнее гестапо, здесь подпольщикам особо не развернуться и они боятся любых контактов, предполагая провокацию. Затем он отправляется во Францию – сообщить польскому правительству в изгнании (после захвата Франции оно переместится в Лондон) о реальном положении дел в Польше. Собственно, именно после этой его миссии начинается успешная работа Делегатуры – представительства правительства на оккупированной земле. Карский постоянно подчеркивает, что основной задачей польского подполья было именно сохранение даже в таких условиях дееспособного польского государства – и эта задача выполнялась вплоть до того момента, когда Сталин назначил для Польши коммунистическое правительство.
При следующей попытке перехода границы Карский в Словакии попадает в гестапо, проходит через пытки и собирается покончить с собой, но его переправляют в Польшу, и тут прямо из больницы у него получается связаться с подпольщиками – и ему устраивают побег. Отсиживаясь некоторое время в горном имении, начинает заниматься также и пропагандисткой работой, он описывает своеобразные, но действенные ее приемы.
В конце 1942 году Карского, к тому времени уже не просто курьера, а, как ни странно это звучит, своего рода чиновника в подпольном государстве, отправляют в Лондон, чтобы он сообщил о положении дел и польскому правительству в Лондоне, и высшим английским властям. Как работают в подполье государственные и политические структуры, включая парламент, печать, даже школы, – он знает из собственного опыта. Но перед отъездом ему устроили встречу с двумя людьми, в прошлом влиятельными лицами в еврейской общине, которые возглавляли еврейское сопротивление. Оба они находились в глубоком отчаянии. От них Карский узнает о готовящемся в гетто восстании, обреченность которого всем заранее ясна. И еще – впервые узнает о массовом истреблении евреев в Польше – и слышит цифры, в которые трудно поверить. Уже уничтожено более трехсот тысяч. Остается разве что четверть от прежнего их числа.
Карскому предлагают рискованную экскурсию в гетто – чтобы увидеть вещи своими глазами. Здесь он становится, помимо прочего, свидетелем охоты – ребятки из гитлерюгенда на улицах ради удовольствия отстреливают людей. Для того чтобы он глубже прочувствовал происходящее, ему устраивают и более опасную вылазку – в лагерь смерти.
Лагерь расположен не слишком далеко от Варшавы, охраняют его украинцы. За соответствующую плату он получает форму охранника и его проводят через ворота – сами украинцы говорят ему, что за нормальные деньги тут можно и еврея выкупить. Однако большинство выкупать некому. Прогрессивные технологии уничтожения людей, «душевые» и «Циклон Б» в этот не самый крупный лагерек не добрались. Но пытливая немецкая мысль и без них нашла оптимизирующее процесс решение. Голых людей плотно набивали в товарные вагоны, в которых пол был покрыт слоем негашеной извести. После чего вагоны просто отгоняли в поле, в тупик. Через сутки имели надежный, гарантированный результат. Карский наблюдал только процесс погрузки – с обычными эсэсовскими шутками-прибаутками и стрельбой в толпу. И ему хватило. Он долго не мог прийти в себя, собраться с силами и уехать обратно в Варшаву из дома неподалеку от лагеря, где встречался с проводником и переодевался.
Информация из Польши представляет ценность. В Лондоне у Карского продолжительная и плотная программа – он встречается не только с деятелями польского правительства, но и со многими западными политиками, готовит доклады, однако встречи с Черчиллем так и не происходит. Лондон – центр огромной, практически всемирной военной машины. Карский признается, что отсюда и участь поляков в оккупации, и вклад польских военных в ведущуюся войну выглядят совсем иначе, чем в Варшаве. Трудно заподозрить его в симпатии к русским, и все же он задается вопросом: могли ли жертвы, которые выпали на долю поляков, сравниться с беспримерными страданиями и беспримерным героизмом русского народа? И он опять возвращается к мысли: главное, в чем суть, отличие и достоинство именно польского сопротивления, – сохранение и поддержание в самых жестких условиях структуры и функций собственного государства.
Карский просится обратно в Польшу, но его отправляют дальше на Запад – с США – с тем же заданием, и здесь ему удается даже встретиться с президентом Рузвельтом (на этом моменте и кончается книга). Польское лондонское правительство думает о времени освобождения своей страны, рассчитывает на помощь Англии и Америки (как бы забывая, что точно так же рассчитывала на помощь западных держав, обещанную договорами, и в 1939-м). Думает и о месте Польши в структуре послевоенной Европы. Обсуждаются – с надеждой на лучшие варианты решения – и будущие отношения с Советским Союзом (ведь даже знаменитое трагическое варшавское восстание в 1944-м одной из целей имело просигнализировать, что Польша готова бороться с немцами вместе с Красной армией). Но Тегеранская конференция, где, в сущности, будет определена политическая судьба Польши, уже не за горами, и Карский чувствует, что его послание Западу вряд ли что-то изменит, в лучшем случае – принято к сведению.
А вот с сообщением об участи евреев происходит именно то, что после войны будут сложно, трудно осмысливать антропологи и философы. Оно не помещается в картину мира, не укладывается в базовые мировоззренческие представления – и потому практически никем не воспринимается, возникает своего рода ситуация ложной слепоты. Трагический эпизод – встреча в Лондоне с представителем еврейских социалистов в польском правительстве. Карский просто рассказывает ему все, чему стал свидетелем. И через некоторое время узнает, что тот покончил с собой, потому что ничего не смог сделать для своих соотечественников. Отравился газом.
И все же, и все же… Самое первое сообщение о массовом уничтожении евреев было сделано в Швейцарии членом Всемирного еврейского конгресса Ригнером, но в Америке его подвергли сомнению, попросту – сочли выдумкой, еврейскими преувеличениями. Сообщение Карского тоже практически не услышано, но подозрений в «преувеличении» оно уже не вызывает.
Новая задача, поставленная Карскому, – создание художественного фильма о польском сопротивлении. Кроме того, он должен выступать с лекциями и писать статьи в польскую, американскую и европейскую прессу. Однако Голливуд не был особо настроен снимать про поляков, денег не было, дело не трогалось с места. И тогда Карский получил совет написать книгу. Его имя было на слуху, издатель быстро нашелся. И вот за два месяца, прерываясь только на сон и еду, он пишет польский текст «Истории подпольного государства». Еще два месяца уходят на перевод и редактуру. С издателем не все просто. С одной стороны, от автора требуют, чтобы сам он изобразил себя погероистей и проакцентировал «приключенческую» сторону подпольной жизни в ущерб идейно-политическому материалу. С другой – некоторые моменты представлялись драматизированными и сочиненными, что оскорбило Карского, и для разрешения ситуации понадобилось письмо за подписью польского премьер-министра: подлинность всего изложенного Карским удостоверялась от имени Польской республики. Наконец, из книги вырезали главу об участии в сопротивлении коммунистов и об отношении советских к польскому подполью (а уже в июле, после совместных действий Армии Крайовы и Красной армии по освобождению Люблина, вышедшая из подполья Делегатура была арестована – и теперь лагерь Майданек принимал новых заключенных, а в Люблине расположился собранный в Москве Польский комитет национального освобождения, который теперь, при поддержке русской армии, должен был считаться единственной законной польской властью). С русскими сейчас на Западе никто ссориться не хотел. Все, что от этой главы осталось, – короткое объяснение в эпилоге: «Польским подпольным государством, которому я служил, руководило лондонское правительство в изгнании. Мне известно, что, помимо наших структур, существовали другие организации, действовавшие по указаниям или под влиянием Москвы. Но поскольку я писал лишь о том, чему сам был свидетелем, то не стал упоминать о них в книге».
Книга вышла в конце ноября 1944-го, еще раньше отрывки из нее были напечатаны в журналах, например, мощнейшая глава о женщинах-подпольщицах – в женском гламурном, как сказали бы сегодня, Harper’s Bazaar. Уже в декабре ее признают лучшей книгой месяца, общий американский тираж достиг 360 тысяч.
В принципе, он пишет пропагандистскую книгу. Она должна послужить совершенно определенной цели, и он даже постоянно советуется по разным вопросам с людьми из польского правительства. Но абсолютная правдивость, на которой Карский настаивает, делает ее чем-то куда большим, ставит в ряд самых пронзительных и насыщенных текстов о Второй мировой. И кратким пунктиром событий, которые пересказаны в этой заметке, она, конечно, не исчерпывается. Ну, например, она полна уникальных подробностей о существовании и деятельности подполья, часто удивительных. Карский, например, говорит о том, что подполье – не только какие-то боевые и диверсионные действия, но и мощный бюрократический аппарат, который должен согласовывать эти действия и обеспечивать, например, финансами (вот, кстати, как это было устроено у отечественных подпольщиков – где бы прочитать?). Что у него в какой-то момент была в Варшаве просто контора, офис с секретаршами, причем они даже не выдавали себя за какую-нибудь фирму. Что, в принципе, жизнь подпольщика была в чем-то даже безопаснее жизни обычного горожанина – ведь у него были качественно изготовленные документы, деньги, продуманные городские маршруты. Однажды в Варшаве немцы устроили грандиозную облаву, забрали десятки тысяч человек, и многие из них потом отправились в лагерь или вообще были расстреляны – по разным подозрениям. В облаву попали сотни подпольщиков – и все были отпущены, подозрений не вызвали. Впрочем, если заглянуть в справочный отдел книги, это утверждение Карского вызывает некоторые сомнения. Почти каждая биографическая справка на упомянутых им участников подполья кончается гестапо.
Увы, успех сам по себе долго не держится – особенно американский. В июле 1945 года Англия и США признали польское коммунистическое правительство. Теперь деятельность Карского становится бессмысленной. Он на некоторое время едет в Европу, а вернувшись в США, видит, что его, в общем-то, уже забыли (хотя в Европе книга будет довольно активно переводиться на разные языки в первые послевоенные годы – и само название последней главы «Я свидетельствую перед миром» выносится на обложку именно во французском издании). Переживание полного поражения нанесло ему тяжелейшую травму. Через несколько лет он получил докторскую степень по политологии – и затем преподавал в Джорджтаунском университете. Кто он и что с ним было в прошлом, там знал только ректор. Он женился на своей давней, еще довоенной лондонской знакомой, польской еврейке – и у них был уговор вообще никогда, ни при каких условиях не вспоминать, не говорить о войне.
В 1977-м Карского нашел Клод Ланцман, режиссер знаменитого фильма «Шоа», восстановившего память о холокосте. И волей-неволей Карский возвращается в публичное поле – как человек, первым рассказавший о холокосте миру. В последние двадцать лет жизни ему присуждают немало титулов и наград, он выступает на влиятельных международных собраниях. Еще при Ярузельском в Польше снимают запрет на упоминание его имени, но вот первое польское издание книги отчего-то появляется лишь в 1999 году.
«Когда окончилась война, – сказал Карский в выступлении на Международной конференции освободителей узников нацистских концлагерей в 1981 году, – я узнал, что ни правительствам, ни политическим лидерам, ни ученым, ни писателям ничего не было известно о судьбе евреев. Все они были удивлены. Убийство шести миллионов невинных людей прошло для них незамеченным… В тот день я стал евреем. Я еврей-христианин. Еврей-католик. И не считаю ересью свое убеждение в том, что человечество совершило второе грехопадение: одни – исполняя приказ, другие – не обращая внимания, одни – не желая знать, другие – оставаясь равнодушными, одни – из эгоизма или лицемерия, другие – по холодному расчету. Этот грех будет преследовать людей до конца света. Он преследует и меня. И это справедливо».
История отношений нашей страны и Польши в предвоенные и военные годы – точно не то, чем нам следует гордиться (пускай сегодня уже видна вынужденность многих из принятых тогда решений и заключенных договоров). Но как бы там ни было, в конце концов мы боролись против общего врага. Карский, подвергавший себя риску подпольщик, оказался и участником очень одинокого сопротивления – когда его голос продолжал звучать там, где его по тем или иным причинам не слышали (возможно, не могли услышать), либо распространялся в среде, уже заведомо пораженной предательством (даже если оно называется умной политикой). Как всякая подлинная трагедия, это – для всех людей. Значит, и наше.
Анна Матвеева
Родилась в Свердловске.
Окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Первые публикации появились в середине 90-х годов. Автор множества книг: «Заблудившийся жокей» «Па-де-труа» «Перевал Дятлова, или Тайна девяти» («лучшая вещь в русской литературе 2001 года» по мнению Дмитрия Быкова), «Небеса», «Голев и Кастро», «Найти Татьяну», «Есть!», «Подожди, я умру – и приду», «Девять девяностых», «Завидное чувство Веры Стениной», «Призраки оперы», «Лолотта», «Горожане», «Спрятанные реки». Лауреат премий Lo Stellate (Италия), журнала «Урал», премии имени Бажова, финалист российских литературных премий – имени Белкина, Юрия Казакова, «Большая книга», «Национальный бестселлер», Бунинской премии и др. Произведения переведены на итальянский, английский, французский, чешский, китайский, финский, польский языки.
Самая честная книга о послевоенном СССРДжон Стейнбек. «русский дневник. Фотографии Роберта Капы» («Эксмо», 2017)
Читаемый-почитаемый в СССР американский классик не так уж часто упоминался тогда в связи с другой своей ипостасью – военного журналиста, а ведь была эта ипостась весьма значимой. Стейнбек, как многие пишущие по живому авторы, доверял только своим глазам, ушам и прочим органам чувств, потому и писал о бомбардировках Лондона или солдатах, ожидающих высадки с корабля в Дувре, не по чужим рассказам. Но об этой стороне творчества нобелевского лауреата говорить в СССР было не принято.
Зато о том, что Стейнбек вроде как пламенный коммунист и потому так любим по нашу сторону железного занавеса, знали все. А между тем, готовя к публикации свое самое известное произведение – «Гроздья гнева», – писатель всячески подчеркивал, что книгу эту нельзя считать коммунистической пропагандой. Он потребовал, чтобы на форзаце появились слова «Боевой гимн Республики» именно для того, чтобы подчеркнуть: роман не коммунистический, а патриотический, потому и название для него взято из американской патриотической песни («Я увидел, как во славе сам Господь явился нам, ⁄ Как Он мощною стопою гроздья гнева разметал»).
Но от слухов так просто не открестишься, прошлое веточками не закидаешь… Никого не волновало, что социалистические симпатии Стейнбека уже к концу 1930-х сошли на нет, что в книге «И проиграли бой» действуют, мягко говоря, не самые симпатичные коммунисты. Да, ФБР подозревало Стейнбека и его соавтора по «Русскому дневнику» Роберта Капу, о котором ниже, в симпатии к красным, но при этом сами красные дали писателю и фотографу разрешение на въезд в СССР! В нелегкие послевоенные годы, уже омраченные Фултонской речью Черчилля и предчувствием холодной войны, пребывающий в депрессии Стейнбек и его соавтор Капа оценили этот шанс по достоинству.
«Русский дневник» описывает 40-дневное путешествие двух американцев по СССР, начавшееся 31 июля 1947 года и завершившееся в середине сентября. Этакий «Одноэтажный Союз» с картинками, а точнее, с поразительными фотоснимками, которые мог сделать только Капа.
Настоящее имя фотографа, отправившегося в СССР вместе с Джоном Стейнбеком, – Эндре Эрне Фридман. Выходец из Венгрии, самый известный в истории военный фотокорреспондент, он прославился фотографией падающего солдата, сраженного пулеметной очередью во время Гражданской войны в Испании, и множеством других работ. Капа наблюдал японское вторжение в Китай и снимал высадку союзников в Нормандии, он буквально преследовал главные войны столетия – и одна из них все-таки свела с ним счеты… Капа подорвался в Индокитае, на наземной мине, когда ему не было еще и сорока пяти лет.
Стейнбек, прощаясь с другом, скажет о нем прочувствованные слова: «Он мог сфотографировать движение, веселье и разбитое сердце. Он мог сфотографировать мысль. Он создал свой мир, и это был мир Капы. Посмотрите, как он передает бескрайность русского пейзажа одной длинной дорогой и одинокой фигурой человека. Посмотрите, как его объектив умеет заглядывать через глаза в душу человека».
Путешествие в послевоенный Советский Союз стало для Капы и Стейнбека, испытанием… прежде всего терпения!
Идея отправить писателя и фотографа в земли будущего врага принадлежала New York Herald Tribune, и Стейнбек тут же ухватился за эту возможность обеими руками. В семье у него давно не ладилось, новые произведения не вызывали у публики бурных откликов, кризис подступал со всех сторон, реальность паясничала, быт заедал… И вдруг – СССР, не хотите ли поехать, посмотреть, как они там справляются после войны?
«Я наконец-то понял, что я мог бы сделать в России, – признавался своему дневнику Стейнбек. – Я мог бы написать подробный отчет о поездке. Путевой дневник. Такого никто не делал. А это одна из тех вещей, которые людям интересны, и это то, что я могу сделать, и, наверное, сделать хорошо».
Безработный по причине внезапного окончания всех войн фотограф Капа охотно присоединился к Стейнбеку, и друзья принялись готовиться к поездке, выслушивая мнения окружающих об СССР и России, о странных людях Страны Советов.
«– О, эти русские, – рассказывал нам один таксист. – У них мужчины и женщины купаются вместе, да еще и голыми.
– Да ну?
– Да точно. А это так аморально!
При дальнейших расспросах, правда, выяснилось, что человек прочитал заметку о финской бане. Но он сильно переживал, что именно русские так себя ведут».
Стейнбек бывал в СССР до войны, с первой женой Кэрол. Тем интереснее ему будет увидеть Союз теперь.
Летели до Стокгольма, потом через Хельсинки и Ленинград добирались в Москву.
За сорок дней пути Стейнбек и Капа если и убедились в чем точно, так это в том, что «простые русские – такие хорошие люди». Все остальное, увиденное ими и услышанное, сложно было определить столь же однозначно, ведь только слепой и глухой не распознал бы того, что от гостей пытались скрыть. За ними постоянно присматривали, строго следили, чтобы не случилось отклонений от маршрута, писали подробные отчеты об американцах «наверх» (Капа нравился наблюдателям больше, чем Стейнбек, – они находили фотографа более толерантным и дружелюбным). Из окна гостиницы Капа снимал понравившегося ему мастера по ремонту фотоаппаратов, а тот «мастер», как выяснилось позже, фотографировал его.
Около 4000 негативов Роберт Капа привез из СССР, несколько сотен страниц путевого дневника исписал Джон Стейнбек. Москва, Киев и Тбилиси – традиционный, выверенный маршрут иностранцев того времени, «водочное кольцо», как выразилась в предисловии к «Русскому дневнику» Сьюзен Шиллинглоу, специалист по творчеству Стейнбека. Но этим американцам удалось побывать еще и в Сталинграде.
Их не бросают в одиночестве – напротив, окружают вниманием и чрезмерной заботой. Кормят, поят, развлекают, вот только действительно важных вещей не показывают, на главные вопросы отвечают общими словами, и еще приходится постоянно ждать – то позволения покинуть Москву, то нужного человека, то разрешения на фотосъемку – особенно если собираешься снять что-то сомнительное (с точки зрения хозяев).
Страна лечит раны, нанесенные войной, – казалось, что они смертельные, но Союз возрождается прямо на глазах.
Москва у Стейнбека – «любопытный, изменчивый город», где на обочинах разбиты военные огороды с картофельными и капустными грядками. В музее Ленина писателю приходит в голову мысль, что вождь «ничего не выбрасывал» и «в мире не найдется более задокументированной жизни». А Капа говорит, что «музей – это церковь русских».
В Киеве объектив Капы и перо Стейнбека фиксируют пока еще не снесенные развалины зданий – ведь времени прошло так мало, к тому же бульдозеров в СССР пока что нет. При этом «в России всегда думают о будущем. Об урожае будущего года, об удобствах, которые будут через десять лет, об одежде, которую очень скоро сошьют. Если какой-либо народ и научился жить надеждой, извлекать из надежды энергию, – пишет Стейнбек, – то это русский народ».
Простые люди Страны Советов легко идут на контакт с американцами. Украинская колхозница решается на соленую шутку, размахивая огурцом перед объективом Капы, но намного чаще спрашивают все-таки о том, не собираются ли американцы нападать на СССР.
Одна из самых щемящих фотографий «Русского дневника» сделана Капой в сельском клубе, где девушки танцуют «шерочка с машерочкой» – к тому же босиком. А одна все-таки урвала парня, и он – в ботинках!
«Мы спросили одну девушку, почему она не танцует с парнями. Она ответила:
– Это хорошие женихи, но их так мало пришло с войны… Так что танцевать с ними – это нажить себе неприятности. А потом они такие робкие… Девушка засмеялась и снова пошла танцевать».
В разрушенном Сталинграде ждала намного более жуткая встреча с другой девушкой, портрета которой Капа не сделал: «Перед гостиницей, прямо под нашими окнами, была небольшая помойка, куда выбрасывали корки от дынь, кости, картофельную кожуру и прочее. В нескольких ярдах от этой помойки виднелся небольшой холмик с дырой, похожей на вход в норку суслика. И каждый день рано утром из этой норы выползала девочка. У нее были длинные босые ноги, тонкие жилистые руки и спутанные грязные волосы. Из-за многолетнего слоя грязи она стало темно-коричневой. Но когда эта девочка поднимала голову… У нее было самое красивое лицо из всех, которые мы когда-либо видели. <…> В кошмаре сражений за город с ней что-то произошло, и она нашла покой в забытье».
Жертвы войны были и такими, и каждая достойна сострадания – вот об этом пишет Стейнбек, и хотя Капе в Сталинграде почти не разрешали фотографировать, его снимки, сделанные здесь, рассказывают на свой лад о том же самом. Но принимающей стороне не мог понравиться такой подход – от гостей ждали приглаженных красивеньких историй и перманентного восхищения подвигом советского народа… Они, конечно, восхищались, но замечали и другое.
В Грузии американцев поили и кормили так, как это умеют делать только в Грузии. «Мы потихоньку начинали верить, что у русских (в широком смысле) есть секретное оружие, действующее, по крайней мере, на гостей, и это оружие – еда», – эти строки Стейнбека вдохновлены, конечно же, грузинским гостеприимством. Но даже тост за процветание США не смог бы отвлечь Стейнбека и Капу от желания увидеть то, что от них скрывают, – ну или не слишком приветствуют интерес побывать, к примеру, на службе Католикоса в храме Давида.
По окончании путешествия авторы «Русского дневника» оказались, честно говоря, в затруднительном положении. Рассказывать о том, чего им не показали, было бы, наверное, правильнее, но они выбрали другой путь. Подобно тем писателям, которые находят, за что похвалить плохую книгу своего приятеля, и молчат о ее провальных сторонах, Стейнбек и Капа выпустили в свет «рассказ не о России, а о нашей поездке в Россию».
«Мы пишем о том, что сами видели и слышали, – заявил Стейнбек в предисловию к первому изданию, вышедшему в апреле 1948 года после публикации отрывков в New York Herald Tribune. – Я понимаю, что это противоречит подходу, принятому у большей части современных журналистов, но именно поэтому мне будет легче писать».
«Русский дневник» не понравился ни американским читателям, ни советским чиновникам (переводить его на русский тогда, конечно, никто и не думал. Американцы сочли книгу поверхностной, а красные так обиделись на слова Стейнбека о том, что он, дескать, не коммунист и не сочувствует коммунистам, что окрестили его гиеной и гангстером).
Но если прочитать впечатления Стейнбека (и просмотреть снимки Капы) сейчас, и сделать это, пользуясь незамутненным (а точнее, замутненным иначе, нежели полвека назад) взглядом, открывается неожиданное. Искусство умолчания, которым Стейнбек владел виртуозно, и «пропущенные» кадры Капы превратили «Русский дневник» в максимально честное и точное свидетельство жизни, которая досталась людям послевоенного СССР – страны, одержавшей большую победу еще большей ценой.
Федор Шеремет
Родился в 2002 году в Екатеринбурге. Окончил гимназию № 9. Работал ассистентом режиссера. Публиковался в «Российской газете» и других СМИ. Начинающий киновед сценарист и режиссер.
Самый довоенный фильм о войне
Война народная, война священная… война нежданная. Главное слово сорок первого года – «вероломно». Немец вероломно напал, сжег, разбомбил. РККА и весь советский народ долго еще будут собираться с силами, прежде чем дать захватчику должный отпор. Оно и ясно – совсем недавно Молотов и Риббентроп радостно трясли друг другу руки, Эйзенштейн ставил вагнеровскую «Валькирию» в Большом театре, а Жданов кричал с трибун о кознях французов-англичан. Народ подпевал «Волге-Волге» и жевал пломбир – жить ведь стало лучше, веселее. Послевоенные певцы орденов и медалей тоже разводили руками: завтра, дескать, была война. Пришла беда, откуда не ждали.
Да ждали, конечно. Аж с середины тридцатых, когда в кино еще гремели «Борцы» фон Вайгенхайма. Воздух буквально пропитался солдатским потом и острым пороховым духом – унюхали его, понятно, и режиссеры. Из-за миссии Канделаки и прочих попыток «наладить связь» с рейхом говорить о грядущей войне можно было только метафорами и двусмысленностями. Власть же недвусмысленно эти фильмы давила. А иногда – разрешала. Игрища с прокатом того же «Александра Невского» стали настоящей притчей во языцех[5]. Но самый агрессивный, воинственный и бескомпромиссный фильм о наступающей войне современники смотрели без проблем. В тридцать девятом году.
Иван Пырьев – это Гайдай (и Рязанов, и Данелия, и вообще все мало-мальски успешные послевоенные комедиографы), только на тридцать лет раньше. В условиях торжествующего соцреализма делать по-настоящему смешные фильмы как-то разучились – эксцентрическая комедия была под запретом, мэтр Протазанов терял хватку, а кульбиты «Лысого»[6] ну никак не соответствовали идеалу просвещенного рабочего. Так что все тридцатые за жанр отдувались два режиссера – Григорий Александров и сам Пырьев. С первым все понятно – большой знаток заграничного репертуара[7], он крайне удачно (а главное, вовремя) переложил формулу американского мюзикла на язык родных осин. Иван Александрович пошел другим путем – и буквально с первого захода[8] создал фундамент, на котором «та самая» советская комедия будет стоять еще почти сорок лет, – «Богатую невесту». Образцовый сталинский лубок возлежал на трех слонах: песнях, кукурузных зубах и национальном колорите. Ничего не напоминает? Любимые до мигрени «Свадьба в Малиновке», «Человек с бульвара Капуцинов»… И, конечно, «Трактористы».
Этот фильм смотрели все – по степени затасканности среди довоенных лент «Трактористы» уступают разве что «Чапаеву». Сказ о том, как танкист полюбил колхозницу, да и женился на ней – удивительно живучая история, способная найти отклик даже в нежной душе современного россиянина. Но вот любая попытка детально вспомнить сюжет проваливается после «трех веселых другов» и «забодай тебя комар». Неужели где-то в этом пасторально-колхозном раю прячется свирепая милитаристская пропаганда?
В том-то и дело, что не прячется. Предчувствие бойни разлито в воздухе, сквозит в характерах, песнях, словах – и кажется оно не мрачным предсказанием оракула, но веселым ожиданием схватки. Веселье граничит с безумием: главного героя зовут Клим[9], в переводе с латыни «мягкий», «кроткий». Кроткий танкист, только-только вернувшийся с Халхин-Гола – подходящий типаж для макабрической любовной истории. По всему фильму раскиданы странные и даже пугающие намеки – вроде зарытой в землю немецкой каски, над которой председатель колхоза произнесет целую проповедь. Кажется, что в эту счастливую, почти брызжущую серотонином страну понемногу проникает другой мир – боли и мучений. А румяные молодцы и пышные девки, сплошь населяющие тот мифический СССР, с радостью бегут ему навстречу: комбайнеры старательно приседают в противогазах, местный секс-символ Марьяна Бажан штудирует книгу про танкистов – это ведь куда интереснее вскапывания картошки! Иногда доходит до того, что призыв умереть за правое дело соседствует с веселой прибауткой: «Опять немца, забодай его комар, на нашу землю тянет. Драться будем!»
Наверное, вы заметили, как часто в тексте звучит «танк». По сути, это металлическое чудище и есть главный герой картины. Да, все ездят на тракторах – все-таки колхоз, – но ведь в самом фильме звучит: «Трактор, хлопцы, это танк!» Невинная аграрная машина в любой момент может ощетиниться смертоносной сталью. В наэлектризованном воздухе грядущей катастрофы каждая вещь, каждый человек будто обретает своего мрачного двойника – и в случае чего Апогей этого кошмара – речь председателя Кирилла Петровича на свадьбе – а как без этого – Клима и Марьяны. Приведу ее целиком:
«Вы от доброго корня, хлопцы. Вы – плоть от плоти рабочих и крестьян нашей родины, которые гнали шляхту до Варшавы, которые немцам всыпали как надо и кровью завоевали власть, землю и социализм! Будьте ж, хлопцы, достойны своих отцов! Берегите и никому не позволяйте рушить ваше счастье! Бейте в хвост и в гриву всякого, кто сунется на нашу землю! Живите, хлопцы, размножайтесь, веселитесь – забодай вас комар! Но каждую минуту будьте готовы встретиться с врагом!»
Грубая, но действенная манипуляция сознанием масс: призыв не посрамить «отцов», вспомнить героическое прошлое, набить морды инородцам здесь сочетается с радостными интонациями свадебного спича. Триумфальное приветствие новой жизни – еще и торжественные проводы в последний путь.
Весь ужас в том, что ни создатели, ни зрители фильма не увидели противоречия в этой чудовищной дихотомии. Вот уже двадцать лет все они жили под дамокловым мечом судьбы – голод, репрессии, война, что хуже, ожидание войны закалили людей, сделали их почти апатичными к будущему страны. Как скажут – так и будет. Все равно нужно было смеяться, радоваться, любить – в общем, жить. Пусть и под прицелом танкового дула.
Страх приедался, опасность забывалась. А в преддверии войны народу нужно было напомнить – враг не дремлет. Показать зверства условных нацисто-фашистов, что в прошлом делал и сам Пырьев, было глупо – никто на такую депресятину не пошел бы. Потому условные триггеры закладывались в сверхпопулярные тогда жанры – мюзиклы, мелодрамы и, разумеется, комедии. Глубоко их не закапывали, хотя тогдашние методы киновыразительности вполне позволяли замаскировать их до полной невидимости – просто не было нужды прятать что-либо от зрителя. Задача была только одна – показать. Остальное – идеология.
И что же нам теперь делать с «Трактористами»? Сжечь все копии и предать забвению? Разумеется, нет. Даже если мы проигнорируем огромную художественную ценность фильма, он останется важнейшим историческим документом. По этой, на первый взгляд необременительной комедии можно реконструировать целую эпоху. Ту странную предвоенную эпоху, когда даже комедии звали на смерть.