[121] — сотрудничества и дележа пищи, а также к овладению орудиями и огнем. Ручные топоры, отщепы и другие каменные орудия, благодаря которым охота и разделывание добычи стали более эффективными, также могли обеспечить доступ к крупным пчелиным гнездам, упрятанным на деревьях. Огонь способствовал распространению практики приготовления пищи и, соответственно, расширению рациона и повышению его питательности, а при помощи дыма можно было усмирять пчел. Если наши предки в действительности искали мед столь же регулярно, как это делают хадза[122] в наши дни, то каждое из вышеперечисленных новшеств должно было сопровождаться мощным повышением калорийности рациона за счет потребления сладкой пищи. И, как Алисса несколько раз напоминала в течение нашей беседы, в пчелиных гнездах также много личинок и пыльцы, дающих белок и важные микроэлементы наряду с дополнительными калориями. В целом получается, что подобное дополнение к диете побудило наших предков следовать за пчелами (и медоуказчиками) и оказало влияние на эволюцию человека, содействуя росту мозга наших предков, а также, выражаясь языком антропологии, позволило «превзойти в пищевом отношении другие виды»[123].
Люди будут бесконечно спорить о факторах, позволивших Homo sapiens развить крупный мозг и занять господствующее положение, но Алиссе с ее коллегами удалось привлечь внимание к роли меда в этом процессе. С этой гипотезой вскоре начали считаться, поскольку она скорее дополняла существующую парадигму, нежели противоречила ей. Никто, конечно, не считает, что само по себе потребление меда сделало нас людьми, но мало кто из ученых в настоящий момент сомневаются в том, что это была полезная и чрезвычайно питательная часть нашего древнего рациона. Правда, лично мне данная идея сразу понравилась из-за того, что она касалась связи людей с пчелами, а также я восхищался тем, как Алисса и ее коллеги построили свою гипотезу: от интригующих результатов наблюдений и осторожных предположений до масштабных выводов. Весь ход этих исследований можно проследить по списку публикаций на сайте Алиссы, из которого видно, как с годами росло число ее соавторов и интересующих их тем: от меда и пищеварения до следов изнашивания каменных орудий и зубной эмали. (Одним из наиболее странных развлечений среди ученых является пристальное изучение списков чужих научных трудов.) В конце нашей беседы Алисса, подводя итог своей работе, снова задалась все тем же основополагающим вопросом: «Как же у нас получилось обрести именно такие тела и жить так, как мы живем?» Затем она отправилась забирать свою дочурку из детского сада, и я вдруг вспомнил еще об одном направлении ее исследований: серии статей о пищевых привычках у детей хадза.
Не следует удивляться тому, что юные охотники и собиратели тоже большие сладкоежки. Дети заметно лучше переносят сахар, нежели взрослые, особенно в периоды активного роста костей, когда детский организм требует срочного притока энергии от легко усваиваемой пищи. Юные хадза начинают свою трудовую деятельность со сбора инжира, ягод, клубней и плодов баобаба недалеко от стоянки, но вскоре обнаруживают, что некоторые виды безжальных пчел сооружают свои гнезда прямо под боком: в нижних полых ветках или даже под землей. Когда мальчики становятся достаточно большими для того, чтобы владеть топором, традиционно мужским орудием, они уже могут иметь дело с гнездящимися на деревьях пчелами и, наконец, начинают следовать за медоуказчиками к наиболее крупным и богатым медом гнездам. Бóльшая часть этого сладкого сокровища съедается сразу же на месте, что, по всей видимости, обеспечивает резкий скачок роста, обычный у юношей. Такое сочетание — жажда сладкого и растущий организм — позволяет объяснить, почему дети во всем мире продолжают разыскивать гнезда диких пчел, хотя данная практика уже давно исчезла из их культур как таковая.
Одомашнивание медоносных пчел произошло еще на ранних стадиях развития сельского хозяйства, благодаря чему практически отпала необходимость в систематических поисках меда. Хотя ульи медоносных пчел можно без особых проблем держать у себя на ферме, все же эти насекомые остаются небезобидными и агрессивными, поэтому требуется распыление дыма и применение других методов, чем в основном занимаются взрослые, которые контролируют пчел (и мед). А более миролюбивые виды остаются уязвимыми для всех тех, кто ищет легкодоступное сладкое лакомство, и до недавнего времени деревенские дети были хорошо знакомы с особенностями их поведения. Знаменитый французский энтомолог Жан-Анри Фабр своим увлечением насекомыми обязан не книгам или занятиям в университете, а наблюдениям за школьниками, крадущими сладкие запасы из гнезд пчел-каменщиц. Один распространенный в Японии вид пчелы-каменщицы известен среди местного населения под названием Mame-kobachi, что означает «соево-мучная пчела». Дело в том, что японские дети сравнивают вкус медового теста с кондитерскими изделиями на основе соевой муки, смешанной с медом. Ну а шмели были даже более привлекательной мишенью, считалось, что ради их скудных, но вкусных запасов жидкого меда можно было и стерпеть несколько укусов. На протяжении XIX в. налеты на шмелиные гнезда являлись обычным детским занятием и даже нашли отражение в стихотворениях, наподобие этого стишка из сборника для маленьких девочек и мальчиков:
Дружочек шмель, танцуй-шути
Да принеси мне сладкого медку.
За новой порцией потом лети
Домой и к клеверу-цветку.
Пока, друг шмель, ты жив-здоров,
Хочу твой улей посетить,
За золотистый мед готов
От всей души благодарить[124].
Данная практика оставалась распространенной по крайней мере до 1909 г., когда в статье, подбивавшей детей к наблюдению за пчелами в качестве школьного научного проекта, появились следующие строки: «Вчера утром один мальчик пришел ко мне в кабинет, чтобы рассказать о крупных шмелиных гнездах, которые разорили другие мальчишки, и о том, сколько меда они там нашли… Если и есть в округе насекомое, о котором обычный мальчик из сельской местности или небольшого городка знал бы все, особенно в пору цветения красного клевера, то это шмель[125]».
В конце XX в. так или иначе ситуация изменилась. Сам я в 1970-е гг., хоть и был «обычным мальчишкой не из крупного города», не имел ни малейшего представления о местных пчелах. Ни разу мне не приходилось добывать пергу из гнезд пчел-каменщиц или участвовать с друзьями в рейдах на шмелиные гнезда. Когда нам хотелось чего-нибудь сладенького, мы, как и прочие дети, покупали конфеты. Из-за доступности рафинированного сахара и изменений, произошедших в жизненном укладе, дети моего поколения, даже интересующиеся природой, уже не стремились отыскивать пчел. Теперь же, будучи биологом средних лет, я неожиданно для себя понял, что хочу наверстать упущенное. И, когда мой сын достиг возраста, при котором дети хадза начинают учиться добывать пропитание, оказалось, что у меня есть соучастник.
Глава 7. Шмелеводство
Есть определенного рода занятия, не вполне поэтические и естественные, но во всяком случае располагающие к более великодушному и доброму отношению к природе, чем нам свойственно. Например, разводить пчел… это все равно что пускать солнечные зайчики[126].
«Я слышу пчелу!» — выкрикнул Ноа, отрывая взгляд от своего экскаватора. Как и многие маленькие мальчики, Ноа был неравнодушен к игрушечным грузовикам и всякого рода землеройным машинам и в течение последнего часа упорно разравнивал участок глинистой земли напротив моего кабинета. (А работаю я в расположенном на территории сада переоборудованном сарае, который мы прозвали Енотовой хижиной в честь его бывших жильцов.) Я был безмерно рад, что пчела способна отвлечь его внимание от этого занятия, а вообще мы уже несколько дней ждали, когда хоть одна из них появится.
Мы оба неподвижно следили за тем, как пчела полетела за угол хижины и принялась исследовать крыльцо. Начала с отверстия от сучка в обшивке стены, а затем поднялась к навесу над крыльцом, время от времени тычась в узкий карниз, который я пристроил для гнезд ласточек. Пчела снова спустилась вниз и теперь приближалась к странной штуковине, прибитой к решетчатому ограждению крыльца… я затаил дыхание. Мы с Ноа надеялись, что наш весьма оригинальный деревянный ящичек окажется привлекательным для пчел, как и для ласточек — оберегающий от дождя карниз. Прошлые наши попытки оказались неудачными, и в этом сезоне мы разработали новую модель: старый резиновый сапог с отрезанным носком, служащий входным тоннелем, ведущим внутрь деревянного ящичка через отверстие в его стенке. Носок сапога был крепко-накрепко соединен с ящиком, а зияющее отверстие голенища призывно направлено в сторону садовых деревьев. Примерно посередине между навесом и ограждением пчела на мгновение зависла в воздухе. Затем, словно притянутая неким магнитом, полетела прямо к сапогу.
«Это Bombus?» — нетерпеливо спросил Ноа, употребив латинское название, часто звучавшее в нашей семье, которая все больше и больше становилась помешанной на пчелах. Я кивнул ему в знак согласия. Распознавание пчел обычно куда сложнее: наколотые на булавки насекомые изучаются под микроскопом, поскольку требуется хорошенько рассмотреть жилки крыла, обратить внимание на длину хоботка и в некоторых случаях — на гениталии самцов и микроскульптуру их поверхности. Но раз вы имеете дело с летающей пчелой, то я из опыта могу подсказать одну хитрость: если на вас шерстяная шапка, две фланелевые рубашки и жилет-пуховик, то вы определенно видите перед собой шмеля. Немногие насекомые так же хорошо приспособлены к прохладной погоде и способны какое-то время производить сокращения крыловых мышц, не задействуя сами крылья, чтобы генерировать таким образом тепло в грудном отделе, разгоняя его по всему мохнатому телу с прекрасной теплоизоляцией. Данная способность позволяет им достичь температуры тела, подходящей для полета в различных погодных условиях, и, насколько я знаю, никакое другое насекомое не будет летать в столь ветреный день. А так как на дворе всего лишь второе марта, я понял, что это, скорее всего, шмелиная царица, только-только пробудившаяся после зимовки и, несмотря на холод, ищущая место для образования новой семьи.