Я была совсем маленькой и мало что понимала в происходящем, но кое-что все-таки поняла: мои родители больше не женаты и папа нашел себе новую жену. Точно, как Баба. Я помнила, как Кали Мата уговаривала маму остаться, как она говорила, что ашрам — это большая семья, где ей всегда будут рады. Я знала, что мама могла бы остаться в ашраме и стать такой же, как Кали Мата, брошенной, но почитаемой. Я подумала, что, может быть, и сейчас, в ситуации с папой, у нее тоже есть выбор, но потом вспомнила ее лицо в день, когда мы ушли из ашрама — вспомнила ее взгляд: грусть пополам с отвращением, — и поняла, что она никогда не смирится с появлением новых жен.
Я начала понимать, какой хаос творится в ее душе. Начала понимать, что мы с ней очень разные. Да, временами я тоже срывалась и билась вдребезги, но мне всегда доставало сил собрать себя воедино.
Я спросила у бабушки, что такое развод. Она терялась при обсуждении таких вопросов, но все-таки попыталась мне объяснить.
— Если муж и жена больше не муж и жена, значит ли это, что папа больше не папа? — спросила я.
Бабушка долго смотрела мне прямо в глаза, а потом разрешила себе улыбнуться.
— Нет, — сказала она. — Совершенно не значит.
Я ждала у подъезда, судорожно сжимая ручку синего чемоданчика. Мне заплели аккуратную косичку, такую тугую, что волосы больно тянули кожу. Бабушка пригладила вазелином мои непослушные брови. Она вышла к подъезду вместе со мной. Она сказала, что мне надо быть хорошей девочкой.
— Постарайся, чтобы он тебя полюбил.
Ее слова прозвучали как предостережение, что у меня будет всего один шанс.
Мама не стала меня провожать.
Папа приехал на своей «контессе». Он был человеком опрятным, любящим чистоту, и бережно относился к деньгам. Его машина, хотя и старая, была чисто вымыта и содержалась в отличном состоянии.
Он сказал:
— Надеюсь, ты взяла достаточно вещей, чтобы хватило на всю неделю.
Я взяла даже чуточку больше. Собрала все, что не хотела оставлять дома.
Не помню, сколько ступенек было на лестнице, что вела к его дому, но чемодан я тащила сама. Дверь была черной, дверная ручка — золотой. Рельефный рисунок на металлическом стержне, отлитом в виде колонны старинного храма, почти полностью стерся от рук за долгие годы использования. Дверной звонок был таким тихим, что меня подмывало нажать на кнопку еще раз, после папы. Но я просто стояла, ждала — и удивилась, когда дверь открылась. Нас встретила новая папина жена. У нее на руках поблескивали браслеты с недавней свадьбы. Явно великоватые для ее тонких запястий, они, наверное, принадлежали моей второй бабушке, папиной маме. Стекла ее очков были заляпаны мутными отпечатками пальцев. Папа, кажется, этого не заметил. Он вошел в дом, поздоровался с новой женой, а я осталась стоять на крыльце, наблюдая за ними. Прикоснувшись ладонью к наружной стене, я переминалась с ноги на ногу, дожидаясь, когда они оба вспомнят обо мне. В прихожую вышел слуга и забрал у меня чемодан, буквально вырвал его из моих судорожно сжатых пальцев.
Папина новая жена наклонилась ко мне и обняла. Я уткнулась лицом в ее волосы и улыбнулась в это облако пышных кудряшек. Пушистое, мягкое, оно пахло кокосовым маслом. У нее за спиной, в глубине коридора, топтались служанки и наблюдали за нами.
Меня провели в комнату, где обычно спала моя бабушка, папина мама. Сейчас ее не было в городе, она уехала в Дели навестить одну из дочерей. В комнате было сыро, пахло потом и старой кожей, но никто этого не замечал. Мой чемодан лежал на кровати, уже открытый. Слуга разбирал вещи, раскладывал по стопкам мое детское бельишко, переносил стопки в шкаф. Я прислонилась к доске в изножье кровати и уставилась на вентилятор, стоявший передо мной, как распахнутый рот.
Утром папа ушел на работу, съев на завтрак банан и запив его молоком. С вечера я завела будильник, как меня научила бабушка, чтобы проснуться пораньше и позавтракать вместе с папой. Я тоже съела банан, тоже выпила молока. Я пыталась хоть что-то сказать, но, как только папа ушел, у меня жутко скрутило живот. Я целый день провалялась дома, в компании слуг и сторожевого пса, который с лаем несся к воротам каждый раз, когда мимо проезжали машина или велосипед.
Я взяла с собой только самые лучшие платья. Я ела все, что готовила папина кухарка, ничего не оставляла на тарелке и не просила сладкого шаккар-роти после обеда. После ванны я причесывалась сама, пыталась сама заплетать себе косу, хотя не видела себя со спины. Я не позвала на помощь, когда не сумела найти выключатель газовой колонки. В ванной не было мыла, зубная паста жгла мне язык, но я никому ничего не сказала. Я стала изобретательной после ашрама; я знала, как обходиться малым.
Почти всю неделю я просидела на верхней ступеньке лестницы, глядя вниз сквозь перила. Лестница в два изгиба напоминала мне змею, которую однажды поймали в ашраме. Из кухни всегда доносился запах чеснока. Пол из темного мрамора был ужасно холодным, и, когда у меня замерзала попа, я тихонько вставала и ходила туда-сюда по коридору, чтобы согреться. Я забыла взять тапочки и ходила по дому в носках. Пол был не только холодным, но еще и очень скользким: приходилось ходить маленькими осторожными шажками. А потом я поняла, что по нему лучше скользить, как по льду. Так гораздо приятнее и веселее. Я представляла себя фигуристкой, хотя никогда в жизни не каталась на коньках и не знала, как это бывает. Когда мне надоедало кататься, я возвращалась на свое место на верхней ступеньке, откуда была видна только площадка пролетом ниже, где иногда появлялись макушки людей, проходивших по лестнице — служанок, единственного мужчины-слуги, папиной новой жены, которая летала по дому, как вихрь, и часто отлучалась на целый день.
Мне хотелось ей угодить. Хотелось что-нибудь для нее сделать. Я сама застилала свою постель и давила тараканов в аптечном шкафчике в ванной.
На пятый день в папином доме я увидела, как его новая жена тащит по коридору три больших чемодана: вся запыхавшаяся, тонкие руки белые от напряжения. Она остановилась позвать слугу, подняла голову и увидела меня. Ее глаза широко распахнулись, словно она обо мне совершенно забыла и вспомнила только сейчас.
— Мы с твоим папой едем в Америку, — сказала она. — Минимум на три года. Он просил тебе сообщить.
На передвижном барном столике у нее за спиной стоял хрустальный графин, доверху наполненный виски янтарного цвета. Солнечный свет, проходящий сквозь ограненное стекло, искрился над ней, как корона.
Вечером в гости пришел папин друг — познакомиться с новой женой и дочерью. Его звали дядя Каушал. Он посмотрел на нее, посмотрел на меня, на секунду замялся, не уверенный, с кем поздороваться в первую очередь. Наконец выбрал жену, поклонился, сложив ладони перед собой, сказал, что безмерно счастлив с ней познакомиться. Потом обнял меня, легонько ущипнул за щеку и за подбородок.
Мы расселись в гостиной, где был накрыт стол. Папа принес графин с виски. Серебряная посуда сверкала, как россыпь сокровищ. Мужчины выпили виски, подняв бокалы за здоровье друг друга. Мы с новой женой пили фруктовый пунш. Большой массивный бокал смотрелся странно в папиной худой руке. Казалось, что папе приходится напрягать руку, чтобы удержать тяжесть напитка.
Из кухни принесли пакору, самосы и кюфты. Слуга протянул угощение дяде Каушалу, но папа сделал мне знак взять поднос.
— Предложи всем еду, — сказал он.
У меня слегка дрожали руки. Поднос, казавшийся легким в руках слуги, оказался довольно тяжелым. Я протянула его дяде Каушалу. Он рассмеялся, кивнул, отобрал у меня поднос, поставил его на стол рядом со своим бокалом и снова стиснул меня в объятиях. Его плечо пахло потом и горчичным маслом. Он погладил меня по затылку и сказал:
— Какой милый ребенок!
Он усадил меня к себе на колени. Обнял за талию одной рукой. Так я и сидела весь вечер, пока папа рассказывал о своих планах насчет Америки, подробно описывал квартиру, которую собирался там снять, шутил, что придется померзнуть в суровом климате.
Я до сих пор не могу понять, почему папа сам не сказал мне об отъезде. Почему поручил своей новой жене сообщить мне об этом? Знали ли мама и бабушка, что он уезжает? В моем секретном блокноте эти вопросы записаны в том же разделе, где я отмечаю все то, чего не знаю о собственных родителях. Я не знаю подробностей их развода. Я мало что знаю об их жизни в браке. Они не любят об этом рассказывать. Возможно, на то есть причины. Каждый уклончив по-своему, но эта уклончивость произрастает из одного корня. Будучи замужем за американцем, я иногда забываю, что есть вещи, которые не обсуждаются даже в близком кругу. Но все эти вопросы стали меня волновать уже позже, гораздо позже. Тогда я вообще не задумывалась о причинах. Мне было грустно, немного обидно, но мне казалось вполне естественным, что папа мне ничего не сказал. Мне казалось нормальным и даже правильным, что он уезжает.
Ровно через неделю, день в день, дедушка приехал меня забирать. В тот день я закрыла все мысли о папе в самом дальнем чулане у себя в голове, в крошечной комнатке, не требующей внимания.
— Кто же так надевает бюстгальтер?!
Пурви наблюдает, как я одеваюсь. Она приехала раньше, чем я успела принарядиться, и бесцеремонно вломилась ко мне в спальню.
Сейчас ранний вечер, небо светло-лиловое. Я отворачиваюсь от Пурви. Я устала, мне трудно скрывать свои мысли. Трудно делать непроницаемое лицо.
Ну вот, я готова. Мы выходим в гостиную, где нас ждут мужья.
Муж Пурви, как всегда, вежлив и обходителен. Мы приобнимаем друг друга за плечи, он похлопывает меня по спине. Он любит пить виски под трансляции крикета — по телевизору как раз идет матч, собственно, он его и включил, — и от него всегда пахнет антисептиком для рук.
Мы садимся за стол. Я позаботилась, чтобы был большой выбор блюд — специально для мужа Пурви, который любит разнообразие за столом. Соан-папди, кантола, капуста в нескольких вариантах. Жареные куриные ножки, предварительно вымоченные в маринаде с чесноком, чили и кориандром. Рядом с Дилипом — гора дахи-алло. Он отворачивается от блюда с куриными ножками и от меня.