Муж Пурви родился и вырос в Пуне, отучился в университете в Бомбее, вернулся домой и устроился на работу в отцовской фирме. Их компания построила первый в городе торговый центр, ярко-красное здание — их фирменный цвет. Теперь их торговые центры открываются по всей стране, это целая сеть. Они сдают площади под крупные розничные магазины самых известных мировых брендов. Именно так муж Пурви представляется новым знакомым: как состоятельный бизнесмен из почтенной династии коммерсантов. Говоря об истории своей семьи и об их достижениях, он сразу обозначает, как его следует воспринимать и каким он желает запомниться собеседнику, — и в конце каждой фразы многозначительно встряхивает свой бокал, гремя большим кубиком льда.
Он спрашивает у Дилипа, обращал ли он внимание на блокировочное устройство в его машине. Дилип отвечает нет, и муж Пурви говорит, что после ужина мы непременно пойдем и посмотрим.
— Оно было украшено бриллиантами, — говорит он. — Самыми что ни на есть настоящими. Но потом мы их сняли. Это все-таки небезопасно. У нас слишком много шоферов.
Пурви ломает чапати на маленькие кусочки и рассыпает их по тарелке.
Ее муж предлагает на следующей неделе сходить всем вместе поужинать в ресторане нового пятизвездочного отеля.
— Там отменная кухня, — говорит он.
Я напоминаю, что мы уже были в этом ресторане. Как раз таки ужинали вчетвером.
Муж Пурви салютует мне бокалом и хвалит куриные ножки. Я говорю, что их готовила не я.
Он рассказывает о последней покупке недвижимости, совершенной его отцом. Это участок в тихом приятном квартале неподалеку от дома, где живет моя бабушка. Его отец собирался построить на этом участке дом своей мечты. Но местные жители подали жалобу в муниципалитет, поскольку дом — слишком большой и высокий — загораживал свет жителям близлежащих домов. В итоге строительство пришлось прекратить.
— Мой отец, — говорит муж Пурви, — очень расстроился.
Он уныло склоняет голову.
Пурви тихонько откашливается.
Я выражаю надежду, что его папа все же построит дом своей мечты. Когда-нибудь, где-нибудь.
Муж Пурви смеется и протягивает опустевший бокал Дилипу, чтобы тот долил ему виски.
— За моего папу можно не волноваться, — говорит он.
Я хочу объяснить, что нисколечко не волнуюсь за его папу, а просто пытаюсь быть вежливой и поддержать разговор. Мое беспокойство — обыкновенная светская условность. Улыбка, играющая на губах и не достигающая глаз. Но я понимаю, что ему не нужны эти подробности, что он использует мои реплики исключительно для того, чтобы продвигать свой рассказ.
Он говорит, что его отец водит тесную дружбу со многими представителями местных властей. Начальник городской полиции регулярно обедает у него дома. Чиновники из отдела жилищного строительства, которые осмелились выступить против его проекта, уже сто раз пожалели о своем недальновидном решении. И дорого заплатили за свою глупость. Муж Пурви не раскрывает подробностей постигшего их наказания, лишь загадочно улыбается и говорит, что его поразила папина изобретательность и что ему самому предстоит еще многому научиться.
Я молчу, лишний раз убедившись в своей правоте. Моя реплика была просто крошечной кочкой на скоростной магистрали его рассказа.
Меня вдруг пробивает пронзительное ощущение быстротечности бытия: жизнь коротка, время уходит, и его остается все меньше и меньше. Я устала от них обоих, от Пурви и ее мужа. Даже не то чтобы устала, но во мне нарастает какое-то яростное раздражение. Я хочу, чтобы они ушли, чтобы их запах выветрился из моего дома, чтобы их размноженные в отражениях тела исчезли из моих зеркал. В прошлом году мы все перепились джином и разругались вусмерть. Муж Пурви так разъярился, что грозился прижечь мне лицо сигарой. На следующий день он сделал вид, будто ничего этого не было.
Интересно, что будет, если я попрошу их уйти? Какой новый сюжет разовьется из этой просьбы? Что они мне ответят? Обратятся ли к Дилипу за поддержкой? О чем они будут говорить в машине по дороге домой? Что они станут рассказывать обо мне нашим общим знакомым?
Во мне нарастает истерический смех, но я глотаю его, точно ком, вставший в горле, и давлюсь слюной. Все с тревогой глядят на меня, наверное, боятся, что меня вырвет. Боятся увидеть, как та еда, что мы ели за ужином, выйдет наружу, пережеванная и частично уже переваренная.
После ужина мужчины снова включают крикет. Пурви топчется перед экраном и издает радостный вопль, когда отбивающий индийской сборной делает сотню. Потрясая в воздухе кулаками, она оборачивается к мужу, и я вижу, что между ними существует некая глубинная общность, одна на двоих.
Муж Пурви наливает себе еще виски и хлопает Дилипа по плечу:
— Я собираюсь открыть новый бизнес.
Он наклоняется поближе к Дилипу и говорит, заговорщически понизив голос. Он уверен, что фармацевтические компании доживают последние дни. Согласно новейшим исследованиям, почти любую болезнь можно вылечить либо куркумой, либо марихуаной. Недавно он был в Китае и посетил лабораторию, где выращивают лекарственные грибы.
— Мне кажется, это будет прибыльный бизнес.
Он спрашивает у меня, бывала ли я в Бутане. Я отвечаю, что не была.
Он говорит, что мне обязательно надо туда поехать. Там происходит много загадочного, но настоящие чудеса творятся в горах, выше линии роста деревьев, где воздух разрежен и произрастают наиболее целебные растения.
Он говорит, что когда он туда соберется, то возьмет и нас. Он получил приглашение от племени местных кочевников. Эти низкорослые люди, практически лилипуты, разводят яков на горных склонах. Если нам повезет, они возьмут нас на поиски хитроумных грибов, паразитирующих на гусеницах определенных видов бабочек. Гусеница, зараженная спорами, начинает ненасытно питаться, пожирая все на своем пути, и тем самым питает гриб, который растет и со временем полностью поглощает тело носителя. Эти грибы, кордицепсы, обладают уникальными целебными свойствами, но их очень трудно добыть.
Он улыбается Пурви и опять оборачивается к Дилипу.
Китайцы придумали способ, как выращивать кордицепсы в лабораторных условиях, причем с точно такими же свойствами, как у натуральных грибов, которые можно найти лишь на горе Кайлас и больше нигде. Муж Пурви говорит, что мы можем сделать хорошие деньги, если вложимся в этот бизнес.
Пурви хлопает в ладоши:
— Что скажешь, Дилип?
Дилип кивает и одновременно качает головой:
— Даже не знаю. По-моему, это как-то не очень по-вегетариански.
Пошатываясь, спотыкаясь на каждом шагу, муж Пурви подходит к моему креслу и наклоняется надо мной. Я отворачиваюсь, чтобы он не дышал мне в лицо.
— В Америке обитает форель, — доверительно сообщает он мне. — Краснобрюхая, глубоководная форель. Особи, зараженные паразитами определенного вида, поднимаются к самой поверхности, что обычно не свойственно здоровым рыбам. Там, на поверхности, солнечный свет отражается от их красных чешуек и привлекает птиц. Птица ест рыбу, хитренький паразит выходит наружу вместе с птичьим пометом и попадает на землю, где происходит его размножение. При умном использовании паразиты могут стать самым опасным оружием на Земле. Генетически модифицированный паразит превращает носителя в зомби.
В тот вечер я неподвижна в постели. Лежу как бревно. Дилип долго плещется в душе, приходит в спальню, шлепает мокрыми ногами по полу. Окна закрыты от комаров, которые пробудятся на рассвете. Дилип молча ложится рядом со мной. Мы с ним не разговариваем уже несколько дней.
Сегодня ночью молчание ощущается как живое. Я не уверена, что именно я начала эту игру в молчанку, но вообще это очень на меня похоже. Сомнения копятся, погребают меня под собой; может быть, мы с Дилипом никогда не были так близки, как мне казалось. Я искренне верю, что если мы не возобновим прерванный разговор, если мы никогда больше не вспомним об этой проблеме, то проблема исчезнет сама собой.
Если мы не будем говорить о маме, она попросту перестанет существовать.
То же самое касается и найденной им фотографии, и сопровождающей ее лжи.
Я надеюсь, хотя и боюсь.
Но что-то еще разрастается в этой комнате, в этой постели. Я не знаю, как назвать это чувство. Я пытаюсь представить, о чем думает Дилип и что он хочет сказать.
На следующий день звонит мама Дилипа. Я чуть не поддаюсь искушению не брать трубку.
— Я беспокоюсь за вас двоих, — говорит она. — А теперь ты еще хочешь, чтобы твоя мама жила у вас? Думаешь, это разумно? Не лучше ли ей оставаться в собственном доме, может быть, с круглосуточной сиделкой? Ты же работаешь дома? Ты сможешь нормально работать, если она постоянно будет рядом?
Через несколько дней, когда мы с Дилипом опять разговариваем друг с другом и прошлое сжимается в крошечный, вполне посильный комочек, я рассуждаю вслух и пытаюсь понять, как именно пережитое потрясение отразилось на нем, как оно отразилось на мне и что делать дальше: как мы будем мстить и как искупим свою вину.
Дилип безмолвствует.
Я говорю, что подобные вещи не всегда происходят осознанно, что иногда наши действия определяются неким внутренним уравнением, к которому мы бессознательно прибегаем, причем постоянно. Какой бы простой ни казалась задача, каким бы явным и очевидным ни было решение, в итоге всегда получается дробь, а не целое число. Всегда есть остаток, частица чего-то недосказанного, недопонятого и истолкованного превратно.
Дилип трет глаза и говорит, что он не понимает такой неприязни.
1989
Бабушка мне рассказывала, что мама сама проколола себе нос тупой булавкой и завалила экзамены на аттестат о неполном среднем образовании, причем не единожды, а дважды. Единственное хорошее воспоминание, которое осталось у бабушки о ее собственной дочери: как во время войны 1971 года ее девочка Тара, тогда еще совсем юная и послушная, помогала ей обклеивать окна плотной оберточной бумагой, чтобы стекла не побились и никого не поранили.