Я даже не знаю, что тяжелее: собственно роды или кормление грудью. Да, боль от родовых схваток не имеет аналогов на земле, но она все-таки прекращается. А кормить дочку грудью мне предстоит еще долго.
И это лишь первый день.
Мои груди разбухли и стали в два раза больше обычного. Мое влагалище разворочено, как поле боя.
Это произошло в одночасье или я всегда была чуть кривоватой? Перед глазами расходятся тонкие линии, похожие на серебристые ниточки паутины. Может быть, они тоже были всегда, просто раньше я их не замечала? Мои соски потемнели и стали огромными, точно блюдца. Кожа трескается и кровоточит. Перед сном я перетягиваю грудь бинтом, чтобы она не терлась о ткань ночной рубашки.
На следующий день малышка спит в плетеной люльке рядом с моей кроватью. У моей дочери черные волосы и чуть желтоватая кожа из-за легкой желтушки. Я боюсь, что она родилась хиленькой и будет часто болеть, но мне не хватает смелости спросить у врачей. А вдруг мне ответят «да»? И я окажусь виноватой. Когда малышка зевает, ее рот открывается так широко, что видны края розовых десен.
Приходит Пурви, приносит подарки. Игрушки для девочек и для мальчиков. Говорит, что накупила побольше всего, чтобы быть готовой к любому исходу. Она принесла и одежду, в красивых свертках из блестящей фольги. Размеры указаны на этикетках: от шести месяцев до года.
— Ей на вырост, — говорит Пурви.
Дилип шутит, что до на выроста еще надо дожить. Никто не смеется. На самом деле меня обижают такие шутки. Я вовсе забыла о муже, пока он не заговорил. Он единственный, кто обошелся без боли. Единственный непострадавший. Мы с малышкой изранены и помяты. Вид у него очень самодовольный. Он явно гордится собой. Или, может быть, нами. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не поинтересоваться, что он сделал для нас обеих.
Малышка хмурится, морщит лобик. Я тоже хмурюсь и морщу лоб. По крайней мере, мне кажется, что я хмурюсь. Я трогаю лоб. Да, вот хмурые складки. Наверное, малышка почувствовала мое раздражение. Или она нахмурилась первой?
Интересно, видит ли она сны и что ей снится? Во сне она поджимает губы, совсем по-старушечьи. Она немного похожа на мою маму, немного похожа на мою бабушку. Начало жизни так сильно напоминает ее конец. В детском личике дочери видна решимость дожить до глубокой старости.
Свекровь приезжает на следующий день. Она уже позвонила астрологу, сообщила ему дату и время рождения малышки. Астролог вычислил буквы, благоприятные при выборе имени.
— А и «ва», — говорит мне свекровь. — Такие же буквы, как у тебя, Антара.
Я качаю головой. Это не мои буквы. Мама назвала меня Антарой, чтобы даже в имени я была ее полной противоположностью. У моей дочери должны быть совершенно другие буквы. Не такие, как у ее матери.
Мама смеется. Я совершенно забыла, что она стоит у меня за плечом.
— Антара, — говорит она. — Я назову свою девочку Антарой.
Все молчат. Я оборачиваюсь к ней с улыбкой:
— Я здесь, мам.
Я смотрю на ее лицо. Оно как бы светится изнутри. Интересно, где мама сейчас — в каком времени и пространстве, — и когда она снова вернется к нам, в свое тело, в котором почти и не держится ее сознание.
— Есть много хороших имен, — продолжает свекровь как ни в чем не бывало. — Анджали, Амбика, Аниша.
— Нет. Мне не нравится.
— Ее надо как-то назвать. Нельзя же всегда называть ее просто малышкой.
Малышка. «Малышка» мне нравится. Такое простое, бессмысленное имя собственное, подходящее для любой девочки на Земле. Жалко, что Кали Маты уже нет с нами. Она выбрала бы самое лучшее имя для моей дочери. За годы в ашраме она дала имена многим санньясинам: звучные имена, составленные из слов на санскрите, из нанизанных друг на друга слогов, призывающих каждого к его судьбе.
Да, очень жаль, что Кали Маты нет с нами. Она полюбила бы эту малышку. Она точно знала бы, что надо делать. С ребенком. Со мной. С мамой.
В палату входит медсестра с синими пуговицами.
— Вам нужно отдохнуть, — говорит она мне. Кожа у нее под носом — красная, воспаленная. Наверное, у нее сопли. Я не хочу, чтобы она прикасалась ко мне. И совсем не хочу, чтобы она прикасалась к моей малышке.
Я пытаюсь закрыть глаза, но не могу оторвать взгляд от окна. Небо залито бледным огнем. Еще не так поздно, и краски мира еще проступают сквозь серые сумерки. Мягкий вечерний свет льется в палату. Где-то снаружи, далеко-далеко, шумные улицы и клубы смога раскалены добела.
Кали Мата четыре дня пролежала мертвой у себя в квартире, пока ее не нашли. Ей было почти семьдесят лет. Слуга, который должен был приходить каждый день и помогать ей с уборкой, не приходил несколько дней. Зато потом требовал зарплату за прошедший месяц, но мы ему не заплатили. После смерти Бабы Кали Мата ушла из ашрама. Сказала, теперь ей там нечего делать. Но я слышала, что санньясины похоронили ее черные одежды под старым баньяном рядом с залом медитаций.
Год назад мы с Дилипом наконец-то доехали до Пушкара, чтобы развеять прах Кали Маты. Когда я заглянула в коробку, меня поразило, что от такой крупной женщины осталась лишь крошечная горстка пепла. На вид пепел был чистым, и мне захотелось втереть его себе в кожу.
Дилип покачал головой. Откуда у меня такие мысли? Я не знала откуда. Я не могла объяснить, почему мне так хочется, чтобы она стала частью меня.
В ту зиму в Пушкаре было прохладно. Старый нищий в аллее у храма Брахмы поделился со мной чиллумом.
Дилип этого не одобрил.
— Неужели тебе не противно? Ты видела его зубы?
Храм был оранжевым, как закатное солнце, и в вечерних сумерках казался кровавым. Трава в чиллуме оказалась забористой. Я пошла следом за белой коровой, бредущей по улице. Эта корова никогда не знала ярма и свободно бродила по городу. На узких улочках старого города, где двери наглухо забиты досками, а в заброшенных хавели обитают бродяги и обезьяны, толпы почтительно расступались, пропуская меня и корову.
Это было по-настоящему?
Или это была просто инсценировка для нас?
Да, трава была крепкой. Возможно, по этим же улицам когда-то ходила и Кали Мата, молодая вдова, бездетная мать. Вечером стены домов отливали синим, синева отражалась от белых коровьих боков радужными переливами, превращая ее в сказочное существо: то ли небесное, то ли водяное. Я попыталась это сфотографировать, но снимки не передавали цвета. Корова улеглась на краю пристани у реки, и мы тоже спустились к воде. Мне хотелось еще раскуриться травой, но пришлось удовольствоваться дымным воздухом.
Уличный музыкант что-то наигрывал на сантуре. Его жена была одета в гагра-чоли с заляпанным грязью подолом и безрукавку, застегнутую на все пуговицы. Ее голову покрывал край дупатты. Она пела какую-то печальную песню. Их ребенок проснулся, выглянул из деревянной тачки. Посмотрел на мою невозмутимую корову и повернулся к матери. Она присела на корточки, не прекращая петь, присела так низко, что едва не коснулась земли ягодицами. Малыш потянул за ворот ее блузки и обнажил ее смуглую грудь. Я увидела ее соски, похожие на синяки. Мальчик встал перед матерью и принялся сосать ее грудь. Женщина прижала его к себе, и ее голос дрогнул.
Мальчик обернулся к нам и улыбнулся, обнажив мелкие острые зубы. Потом опять повернулся к матери и укусил ее за грудь. Она вскрикнула от боли, но продолжила петь. Она оттолкнула ребенка и влепила ему пощечину. Я притронулась к собственной щеке. Мальчик снова улегся в тачку.
Я устала от собственного ребенка.
Она слишком многого требует, ей всегда всего мало.
Я превратилась в какой-то конвейер. Каждая часть совершенно второстепенна и нужна лишь для того, чтобы выполнять определенную работу. Когда дочь кричит, моя грудь наполняется молоком. Молоко льется само по себе, пачкает мне одежду. В зеркале я разглядываю свой живот, темный и сморщенный, точно засохший финик. Когда в комнату входит Дилип, я прикрываю живот руками.
Невозможно представить, о чем он думает, когда смотрит на меня. Я стараюсь по возможности не оставаться с ним наедине. Он в восторге от дочки и не выносит ее криков.
Я постоянно не высыпаюсь. Теперь я жалею о том, что потратила столько лет непонятно на что. Я могла бы как следует отдохнуть. И сделать столько всего интересного. Но вместо всего интересного делала то же, что делаю и теперь. Сижу дома. Таращусь в стену.
Я никогда не придавала значения хорошим манерам, но этот ребенок не церемонится вообще ни с кем. Грубая мелкая стервозина как она есть. Вежливых пауз у нас не бывает.
Быстро ли растут дети? Этим вопросом я задаюсь постоянно и мысленно отмечаю вехи взросления, до которых еще далеко. Когда ребенок начнет ходить. Когда он научится самостоятельно есть. Самостоятельно мыться. Когда у ребенка начнется своя жизнь. Когда он уйдет в большой мир.
Бывают дни, когда во мне нарастает невероятная нежность, и я чувствую, что никогда ее не отпущу, мою девочку.
Малышка кажется такой крошечной и беззащитной. Дилип был прав: это чудо, что мы до сих пор ее не убили. Она существует изо дня в день, от одного дня к другому; ее жизнь такая настойчивая, убедительная и в то же время такая хрупкая. Я всегда думала, что дети рождаются в мир родителей, но, может быть, и обратное тоже верно. Я вижу себя в своей дочери. Словно через ее рождение я обрела двойника.
Иногда я обижаюсь, когда кто-то пытается мне помогать: когда Кашта или свекровь купают малышку. Когда Дилип качает ее на руках, чтобы она перестала плакать. Меня возмущает, что никто не дает моей маме подержать мою дочь, ее внучку. Я настойчиво требую, чтобы маме тоже давали заботиться о малышке. Когда мне возражают, я жутко злюсь.
Когда мама чуть не роняет малышку, я все-таки уступаю.
Свекровь испуганно глядит на Дилипа.
Вспоминая день родов, я возмущаюсь, что пуповина была перерезана без моего разрешения. Меня никто не поставил в известность, мне никто не сказал о моих материнских правах. Я бы оставила пуповину подольше. Я где-то читала, что это полезно для здоровья ребенка — как можно дольше сохранять связь с матерью уже после рождения.