Дилип что-то говорит, мой папа хохочет, его плечи трясутся от смеха. Я сижу и гадаю, надолго ли им хватит сил продолжать этот спектакль. Когда же они наконец утомятся и сквозь маски притворства проступят их настоящие лица? Хотя, если спектакль затянется и все свыкнутся со своими ролями, наверное, это будет уже не спектакль? Может ли наигранная приязнь — или даже любовь — превратиться в приязнь настоящую, если актеры вживаются в роли? Когда именно представление становится реальностью?
Опять звонят в дверь. Больше мы никого не ждем. У меня отвисает челюсть, когда в комнату входят Пурви и ее муж. Он тащит огромный пакет с игрушками. Насколько я вижу издалека, они все слишком большие, слишком опасные для Аникки.
Муж Пурви видит моего папу, подходит к нему, и они обнимаются, как старые друзья. Папа объясняет, что они знают друг друга по клубу. Пурви садится рядом с новой папиной женой. Они тоже знают друг друга по клубу и играют в бридж в одной команде.
Дилип подходит ко мне и забирает у меня Аникку.
Наверное, у меня все написано на лице, потому что Дилип говорит:
— Они хотят посмотреть на малышку.
Бабушкин голос заставляет нас всех обернуться. Она входит в комнату, ведет под руку маму. Бабушка улыбается маме, которая растерянно озирается по сторонам. Вдвоем они выглядят странно. Кто из них престарелая мать, а кто — дочь средних лет?
У меня щиплет глаза. Мне приходится отвернуться, чтобы сдержать слезы. Как мы дошли до такой жизни?
По дороге, вымощенной мини-пирожными из «Мазорина».
Пурви подходит обнять мою маму. Мама гладит ее по спине, ее руки сползают все ниже и ниже и замирают на поясе пурвиных джинсов.
Муж Пурви наклоняется к уху Дилипа:
— Детям нравится трогать свои гениталии и задницы, и на то есть причина. Внутренние паразиты. Именно паразиты контролируют мозг.
Дилип укачивает малышку, глядит на меня. Затем обращается к маме:
— Мама, как вы себя чувствуете? Вы что-нибудь написали?
Она рассеянно улыбается и позволяет усадить себя за стол рядом с новой женой и ее сыном. Она им кивает и тянется за конфетой в коробке.
Приход Пурви и ее мужа — и, может быть, даже мамин выход к гостям — разрядил обстановку. Бисексуалка, жадный до власти делец и слабоумная дама заходят в бар. В комнате одиннадцать человек, но отражения множат нашу компанию почти до семидесяти. Кто-то невидим за мебелью или видим частично, как, например, сын моего отца, который там, в зеркалах, представляется лишь дополнительной головой на теле его матери. Мою маленькую Аникку можно и не считать: всего лишь крошечный сверток из белого хлопка на руках у отца. Но я считаю и ее. Аникку передают из рук в руки, и я слежу за ней взглядом. Людей слишком много. В комнате не протолкнуться. Пространство сжимается. Окна открыты, но в доме все равно душно. Мне нечем дышать. Голова словно чугунная. Уровень углекислого газа, видимо, превышает все мыслимые пределы. Папа смеется и кашляет в ответ на что-то, сказанное свекровью. Он жадно дышит, втягивает в себя воздух. Почему он не удосужился вымыть руки, прежде чем прикасаться к Аникке? У Пурви раздуваются ноздри. Я наблюдаю, как она вбирает в себя весь оставшийся кислород.
Дилип наливает мужчинам виски, спрашивает у женщин, будут ли они вино. Поначалу они жеманятся, уклоняются от ответа, переглядываются друг с другом.
— Я бы не отказалась, — говорит бабушка, нарушая неловкую тишину. Все остальные кивают ей и улыбаются.
— Я тоже не откажусь, — говорит свекровь.
Из кухни приносят винные бокалы на длинных ножках. Дилип откупоривает бутылку красного, и тут бабушка говорит, что пьет только белое. Он предлагает открыть и то и другое. Его мать и новая папина жена одобрительно улыбаются.
У всех налито. У всех, кроме меня и мамы. Даже мой сводный брат отпивает капельку виски из бокала отца. За все это время мы с папой не обменялись и парой слов. Он подносит свой бокал к лицу моего ребенка и внимательно слушает, что говорит муж Пурви.
— Дайте мне знать, когда в следующий раз соберетесь в Китай, — говорит папа и чешет пальцем макушку. — Мой добрый друг Каушал поселился там вместе с семьей.
— Твой добрый друг Каушал — старый извращенец, — говорю я.
Все умолкают так резко, что у меня звенит в ушах. Новая папина жена гладит сына по спине дрожащей рукой.
Папа моргает, глядя на меня. Поджимает губы.
— В каком смысле?
Я откидываюсь на диванную подушку. Не знаю, что говорить. Я ничего не планировала заранее.
Тишина явно затягивается. Я считаю секунды. Дохожу до семи, и тут свекровь зовет Айлу. Велит принести еще чатни с кокосом.
Все оборачиваются к ней и начинают говорить одновременно. Только Дилип молчит и хмурится, продолжая укачивать Аникку на руках. Мама тоже молчит. Смотрит на меня. Ее глаза словно облиты сахарной глазурью.
У меня не укладывается в голове, как можно спокойно сидеть, есть и пить после моего заявления? Я поднимаюсь с дивана, не обращая внимания на боль в коленях, подхожу к окну.
Может быть, меня тоже считают больной на всю голову, как мою маму?
Может быть, мне поэтому и не верят?
Зачем я это сказала? Чего я ждала? Облегчения? Сочувствия? Кто из присутствующих в этой комнате может мне посочувствовать? Я смотрю вниз, на землю. Мысленно прикидываю расстояние. Я размышляла о том, чтобы выбросить в окно Аникку. Теперь эта мысль кажется мне отвратительной, страшной. Видимо, мне надо было самой выброситься в окно.
Я оборачиваюсь и смотрю на отражения гостей в зеркалах. Изучаю их профили. Раньше я не обращала внимания. У бабушки чуть крючковатый нос, у нас с мамой носы прямые. Мой папа и муж Пурви очень похожи, если смотреть на них в профиль. Практически одно лицо.
Мамин взгляд то мечется по всей комнате, то утыкается в пол. Интересно, она вообще понимает, что происходит? Ей, наверное, трудно следить за разговором. Все говорят слишком быстро. Она разбирает слова? Или только улавливает интонации?
Я гадаю, узнала ли она папу. Они не сказали друг другу ни слова. Знает ли мама, что эта кудрявая женщина в очках — его жена, а молодой человек рядом с ней — их общий сын? Я хочу ей рассказать, но понимаю, что это бессмысленно.
Я подхожу к маме и кладу руку ей на плечо. Она легонько вздрагивает, но не оборачивается ко мне. Может быть, она даже не чувствует прикосновения, пребывая в каких-то своих мирах. Или, может быть, она знает, что это я. Знает, просто по тяжести моей руки.
Она говорит:
— Антара.
— Да, мама.
Я глажу ее по плечу.
— Антара.
— Да, я здесь.
Я наклоняюсь поближе к ней.
— Антара. — Вытянув палец, она указывает на Дилипа. — Дайте мне Антару.
Дилип улыбается и говорит:
— Мама, это Аникка. Антара рядом с вами.
— Антара.
Мама встает и идет к Дилипу.
Муж Пурви и папа отходят в сторонку, давая маме дорогу. Мама хлопает в ладоши и улыбается. Она на миг поднимает глаза на Дилипа и снова впивается взглядом в малышку.
Пурви смотрит на меня, кладет руку на грудь и шепчет одними губами: «Так мило».
— Дай мне Антару, — говорит мама. Дилип отдает ей Аникку, но не отходит. Держится рядом. Мама подносит сверток к лицу и целует малышку. Смотрит на моего папу и улыбается. — Это Антара, — говорит она. — Моя девочка.
Папа улыбается и кивает.
— Да, она очень хорошая. У тебя красивая дочка.
Свекровь выходит из кухни. Держит в руке бутылочку с молочной смесью. Проверяет температуру, приложив бутылочку к запястью, где самая нежная кожа.
— Давайте я покормлю Антару. — Она заговорщицки подмигивает мне.
Свекровь хочет забрать у мамы Аникку, но мама испуганно вскрикивает и прижимает малышку к груди.
— Нет, Антара — моя девочка. Мой ребенок.
Свекровь отступает, подняв руки вверх. В одной руке она по-прежнему держит бутылочку с соской. Бабушка подходит к маме и целует ее в лоб. Мама дает ей себя утешить. Она прижимается к Дилипу.
— Антара — наша доченька. — Мама смотрит на Дилипа и улыбается. — У нас с мужем ребенок.
Новая папина жена зажимает ладонью рот. Она стоит за спиною у мужа, держит сына за руку. В ее взгляде любопытство мешается с отвращением.
Аникка начинает ворочаться и кричать. Мама качает ее на руках.
— Хорошо, Тара, — говорит моя свекровь. — Покорми Антару сама.
Мама берет у нее бутылочку и подносит соску к губам Аникки. Малышка тут же прекращает кричать и сосет молоко. По-прежнему прижимаясь к Дилипу, мама улыбается бабушке. Я пытаюсь представить, что сейчас происходит в ее голове. Как ей самой видится эта сцена? Это плод ее воображения или воспоминание о счастливых мгновениях из прошлого, которые ей хочется пережить вновь?
Она трется щекой о плечо Дилипа. Он улыбается и вроде бы не возражает.
— Ты любишь Антару? — спрашивает она.
Дилип смеется.
— Да, я люблю Антару.
Мама с улыбкой глядит на малышку.
— А меня? — спрашивает она. — Любишь меня?
Дилип снова кивает.
— Люблю.
Свекровь тихонько смеется.
— Тара, мы все тебя любим.
Они все окружают ее, улыбаются ей и Аникке. Я вижу, что мама еще теснее льнет к Дилипу.
Я понимаю, что надо вмешаться.
— Послушай, мам. Антара — это я, а это — Аникка…
Пурви прикасается к моей руке.
— Не надо. Она не помнит, бедняжка. — Она тоже идет к моей маме. — Тара, давайте все вместе споем песенку Антаре?
Пурви хлопает в ладоши и заводит песню. Я улыбаюсь и только потом понимаю, что не знаю слов. Мелодия вроде знакомая, но я не помню, где слышала ее раньше. Они переходят ко второму куплету, и я теряюсь уже окончательно. Я не знаю, что это за язык. Точно не маратхи. Возможно, гуджарати. Но откуда бабушка так хорошо знает гуджарати? Может быть, это какая-то бенгальская песня? Что-то из Тагора? Теперь поют все. Даже мама помнит слова. Мой взгляд натыкается на Дилипа, и от изумления я сажусь на пол. Дилип тоже поет и хлопает в ладоши.
Мой муж, который с трудом говорит на хинди, поет колыбельную вместе со всеми.