Песня тянется бесконечно, куплет за куплетом. Все незнакомые песни кажутся чрезмерно затянутыми. А затем она резко кончается. Все смеются, хлопают в ладоши и смотрят на маму с Аниккой. Все стоят ко мне спиной и загораживают от меня мою дочь.
Я поднимаюсь на ноги и вижу, что мама прижимает к себе Аникку одной рукой, а другой обнимает Дилипа. Пурви и новая папина жена держатся за руки.
Я снова чувствую себя невидимой и только потом замечаю, что мама смотрит на меня в упор.
Смотрит широко распахнутыми глазами и не моргает.
В комнате жарко, я оттягиваю ворот футболки. Мама по-прежнему не отпускает мою дочку и мужа. Она наблюдает за мной. У нее острый и ясный взгляд.
Мы глядим друг на друга. Мама молчит. Я молчу.
Все остальные улыбаются и смеются. Они все еще напевают мелодию незнакомой мне песни, все еще играют в шарады. Маме все потакают. Ей дозволено все, что угодно, потому что она больна.
Но она не больна.
Она пытается переписать всю историю заново, без меня? Пытается вычеркнуть меня из памяти и из жизни? Я еще не успеваю додумать эту жуткую мысль, как уже чувствую, что испаряюсь.
Врач ничего не нашел. Никаких бляшек, никаких новообразований.
Они снова заводят песню, окружив маму с Дилипом плотным кольцом. Аникка в маминых руках кажется свертком белья из прачечной. Песня меня раздражает, незнакомый язык сводит с ума. Они уже дважды допели ее до конца и начинают по третьему разу. Никто не оборачивается ко мне. Меня как будто нет вовсе. Может, они избегают смотреть мне в глаза, чтобы не огорчать маму? Им не хочется разрушать чары.
Все рады за Тару и маленькую Антару. Они еще раз повторяют песню. Сколько раз требуется повторить представление, чтобы оно обернулось реальностью? Если долго разыгрывать ложь, станет ли она правдой? В какой именно точке происходит подмена?
Я встаю и кричу, требую, чтобы они замолчали.
Меня не слышат, мой голос тонет в их громком хоре. Их голоса заглушают мой голос. Или мне лишь показалось, что я кричала, и мой голос застрял где-то в горле? Я пытаюсь заговорить и буквально физически ощущаю, как слова царапают гортань.
На меня больше не смотрят. Никто, даже мама. Воздух в комнате полнится ядовитыми испарениями. Наверное, именно так себя чувствует тонущий человек. Я кашляю, меня начинает тошнить. Но никто этого не замечает.
Я не хочу умирать. Только не здесь. Не сейчас. Не под эту песню. Мне нечем дышать, надо выйти на улицу. Мне надо выйти на воздух.
Вырвавшись из квартиры, я хватаю ртом воздух. Наклоняюсь вперед, свесив голову до колен. Ногу пронзает болью. После рождения Аникки меня постоянно мучает ишиас. Я зажимаю ладонью рот, чтобы заглушить крик. Голос, рвущийся у меня изо рта, чей-то чужой. Я ощупываю лицо. Мне нужно срочно увидеть свое отражение, чтобы убедиться, что я все еще существую.
Я вызываю лифт, яростно нажимая на кнопку. Двери расходятся в стороны, и напряжение отпускает. Я никогда раньше не замечала, как там уютно, в кабине лифта. Я вижу свои отражения на всех поверхностях — на стенах, на потолке, на полу. Лифт мягко едет вниз. На груди вся футболка промокла. Молоко льется впустую. Столько питательного вещества для Аникки пропало зря. Для моей девочки. Моей малышки Кали. Единственного на свете близкого мне человека.
Я выхожу со двора и прошу уличного торговца дать мне одну сигарету. Он смотрит на мокрые пятна у меня на груди, но ничего не говорит. Я бормочу, что отдам деньги потом, и он молча кивает.
Мостовая напоминает древние руины, и я понимаю, что выскочила босиком, только когда наступаю на что-то мокрое. Наверняка чья-то моча, звериная или человечья. Девочка в шортах хихикает в свой мобильный телефон. Она идет медленно, в ритме собственных слов. Видимо, ей говорят что-то смешное, открывают какой-то прелестный секрет. Она замирает на месте и тихонько смеется. Проводит рукой по бетонной стене, бесстрашно прижимает ладонь к грубой шершавой поверхности. Кажется, я ее знаю в лицо, она живет в нашем доме. Но она старше, чем я ее помню. Ей лет четырнадцать, если не больше. Уже почти женщина. Бродит по улицам, просто гуляет без всякой цели, ей хорошо и удобно в собственном теле. Заметив, что я за ней наблюдаю, она улыбается, широко открыв рот, и я отвожу взгляд. Смотрю на свою промокшую футболку и запоздало смущаюсь. Я шагаю по улице, босиком по асфальту. Я еще не решила, куда иду, но по дороге все думаю об этой девочке, о ее улыбке. Что надо сделать, чтобы сохранить такую улыбку?
Интересно, дома уже заметили, что меня нет? Свекровь и новая папина жена наверняка будут рады, что я — худшее неудобство в их жизни — исчезла. Может быть, они воспользуются возможностью, чтобы сбежать: свекровь — с Дилипом и Аниккой, новая папина жена — с мужем и сыном. Если я вернусь прямо сейчас, может быть, я их уже не застану? Я представляю, как они смеются и пляшут у нас в гостиной, взывают к своим тайным богам, срывают с себя одежду и купаются в вине, все вместе, в некоем оргиастическом ритуале, который они не могли провести, пока я была рядом. В моем сердце смешались страх и тоска. В ногу что-то впивается, но я иду дальше, не обращая внимания на боль.
На улице шумно. Я смотрю по сторонам и не понимаю, где очутилась. Неужели город так сильно переменился с тех пор, как состоялось мое символическое погребение? Может быть, так и было задумано: собраться всем вместе и посмотреть, как я растворяюсь в ничто? Может быть, в этом-то и заключается смысл беременности? Смысл самого материнства. Появляясь на свет, ребенок вычеркивает из жизни ту женщину, что носила его под сердцем, и отменяет само ее существование.
Что было раньше? Не знаю. Я позабыла всю прошлую жизнь. Но я вижу, что будет дальше. Есть города, где мне хочется побывать. Есть места, где мне хочется спать: на деревьях, в дровяных сараях, на походных койках посреди заброшенных садов. Есть мужчины, с которыми я хочу заниматься любовью. Я помню, на что еще можно было употребить свое тело давным-давно, в незапамятные времена, задолго до появления растяжек на животе и трещин на сосках. И есть еще целая стопка листов с портретами Резы Пайна, которые я непременно сожгу, завершу начатое моей мамой, а после возьму чистый лист и увековечу на нем не его, а себя.
Ноги несут меня сами, все дальше и дальше от дома. Я иду, словно вслепую, натыкаюсь на другие тела. Кто-то меня окликает, и я ускоряю шаги. Спотыкаюсь, бегу через улицу. Сквозь хрипы собственного дыхания слышу, как кто-то зовет меня снова. Тара.
Моя мама. Чем глубже она погружается в слабоумие, тем яснее становится ее цель. Как фотография с размытым фоном и очень четким изображением на первом плане. Дилип ей подыграл. Он не стал ее разубеждать, да и зачем бы ему ее разубеждать? Если он смог полюбить меня, то полюбит и ее. Мы с ней вполне взаимозаменяемы.
Мне никогда от нее не избавиться. Она у меня в крови, и против нее у меня нет и не будет иммунитета. Муж Пурви однажды рассказывал о насекомых, которые паразитируют на собственном потомстве. Весьма хитроумный подход: питаться зависимым от тебя существом, которое само к тебе льнет.
При взгляде сверху мои ноги смотрятся вполне нормально, но я знаю, что стопы стерты до крови. Асфальт снова мокрый — необъяснимо. Я озираюсь по сторонам. Человек, давший мне сигарету, пристально наблюдает за мной. Девочка в шортах стоит, прислонившись к бетонному забору, и сосредоточенно смотрит в экран своего телефона.
Я стою у ворот.
Я никуда не ходила. Я все время стояла здесь.
Я вхожу в темный подъезд и на мгновение слепну после яркого солнца снаружи. Ноги словно налиты свинцом. Я вызываю лифт, вхожу в кабину. Вижу в зеркале, что молоко у меня на футболке высохло и пожелтело.
Я смотрю на свое отражение и вижу маму. Я киваю, и она кивает в ответ.
Я стою перед дверью в квартиру и слышу их голоса, доносящиеся изнутри. Дважды нажав на звонок, прислоняюсь к стене. Жду, когда меня пустят обратно.
Благодарности
Спасибо всем, кто поддержал эту книгу еще на этапе первых черновиков: сотрудникам агентства «Tibor Jones» и Университета Восточной Англии, особенно Нилу Мукерджи, Мартину Пику и Эндрю Коуэну. Спасибо Мэделин Кент, потому что иногда все очевидно, а иногда вовсе не очевидно. Спасибо Канишке Гупте, Рахулу Сони и Удаяну Митре за их потрясающую работу при подготовке индийского издания этой книги.
Спасибо Гермионе Томпсон, прекрасному человеку и замечательному редактору, чьими стараниями эта история стала гораздо лучше. Спасибо Саймону Проссеру и всем сотрудникам «Hamish Hamilton». Я очень вам благодарна за то, что вы поверили в эту книгу. Холли Овенден за замечательную обложку.
Спасибо Марии Кардоне Серра за неустанную помощь на каждом шагу. Спасибо Анне Солер-Понт и всем сотрудникам агентства «Pontas».
Спасибо друзьям и семье за поддержку и веру в меня. Особенно Нехе Самтани, Шарлин Тео, Кейт Гвинн и Манали Доши.
Спасибо бабушке за доброту. Бодхи, который изменил все. Моему мужу, который слышал мой голос на каждой странице. Моим родителям — за все, что есть я.