– Я пытаюсь его согреть. Он такой холодный. – Мать начала исступленно растирать ладонями его руки и бок. – Очень, очень холодный.
Мередит застыла. Она думала, что ей знакома боль, но ничего сравнимого ей прежде не доводилось испытывать.
Отец лежал пугающе неподвижно. Волосы растрепаны, рот приоткрыт, веки сомкнуты. Он выглядел безмятежно, будто всего лишь уснул, разве что губы еле заметно отливали голубым, но у Мередит, знавшей его лицо до мельчайшей черточки, не было сомнений: ее любимый папа больше не с ними. Кожа его приобрела ужасный серый оттенок. Больше он не обнимет ее так, что хрустнут кости, не шепнет: Я люблю тебя, Бусинка. Мередит почувствовала, как внезапно у нее ослабели ноги, и лишь усилием воли не позволила себе осесть на пол.
Она подошла к кровати и коснулась папиной щеки, невыносимо холодной.
Мать всхлипнула и снова принялась яростно растирать ему плечи и руки.
– Я приберегла для тебя хлеб. Просыпайся.
Мередит впервые слышала в голосе матери столько отчаяния. Впрочем, с отчаянием такой силы она не сталкивалась вообще никогда. Должно быть, это как ощутить, что земля уходит из-под ног и ты падаешь в пропасть.
Мередит старалась отогнать мысли о том, сколько всего не успела ему сказать, но тень вчерашнего вечера висела над ней, ворочалась в душе. Сказала ли она, что любит его?
Слезы обожгли глаза, но она знала, что если даст им волю, то пропадет. Ей остро, отчаянно хотелось, чтобы хоть один-единственный раз все было по-другому: пусть мать обнимет и успокоит ее, как ребенка. Но надеяться на такое глупо. Мередит подошла к телефону и набрала 911.
– У меня умер отец, – прошептала она в трубку. Сообщив детали, она вернулась к кровати и положила руку на плечо матери: – Его больше нет, мам.
Та подняла на нее безумный взгляд.
– Он такой холодный, – сказала мать жалобно, испуганно. – Они всегда такие холодные после смерти…
– Мам?
Мать вздрогнула и перевела взгляд на мужа.
– Нам нужны санки.
Мередит помогла ей встать с кровати.
– Я заварю чай, мам. Попьем… пока будем ждать, когда за ним приедут.
– Ты нашла кого-то? Как мы расплатимся?
– Не волнуйся об этом, мам. Давай-ка пойдем вниз. – Мередит потянула ее за руку. Впервые в жизни она ощущала себя сильнее матери.
– Он для меня все равно что дом, – сказала та, мотая головой. – Как мне жить без него?
– Мы по-прежнему будем рядом с тобой, – сморгнув слезы, ответила Мередит. Пустые слова, не способные смягчить боль. Мать права. Он был их домом, душой семьи. Как они смогут без него жить?
Нина еще до рассвета вышла в яблоневый питомник, надеясь хоть немного отвлечься, поснимав. Ненадолго это сработало. У нее захватило дух от вида голых яблонь, увешанных сосульками, – хрустальные скульптуры на фоне розовеющего неба. Отцу точно понравятся такие портреты его любимых деревьев.
Сегодня она займется тем, что пора было сделать еще лет десять назад, – отснимет серию фотографий с яблонями. Каждое из деревьев было живым воплощением папиного труда, дела всей его жизни, и ему будет приятно смотреть на эти снимки, видеть, как многого он достиг. Можно даже покопаться в семейном фотоархиве (впрочем, не очень обширном) и отыскать там старые фотографии питомника.
Закрыв объектив крышкой, она повернулась и посмотрела на особняк. Остроконечная крыша дома пылала медью в лучах солнца. Еще слишком рано нести папе кофе, а мать явно не захочет сидеть за столом с ней вдвоем, так что Нина двинулась вверх по склону, к дому сестры. Выйдя из дальней части питомника на дорогу, она поняла, что еле переводит дух.
А Мередит бегает так каждый день. Невероятно.
Подойдя к бывшему фермерскому дому, Нина не сдержала улыбку: каждый дюйм фасада был увешан рождественскими украшениями. Бедный Джефф, наверное, не один день присобачивал все эти гирлянды.
Ну еще бы. Мередит с детства обожала праздники.
Постучавшись, Нина открыла дверь. На нее тут же радостно набросились собаки.
– Тетя Нина! – Мэдди выбежала к ней и крепко обняла. Для них обеих вчерашняя встреча оказалась чересчур сдержанной.
– Привет, Мэд, – улыбнулась Нина. – Да тебя и не узнать, малышка. Ты стала такой красавицей.
– А была на троечку? – поддразнила Мэдди.
– Ни больше ни меньше, – ухмыльнулась Нина.
Мэдди взяла ее за руку и потянула на кухню. Джефф за столом читал «Нью-Йорк таймс», а Джиллиан пекла блинчики.
Нина на секунду опешила. Прошлый вечер – со всей этой темнотой, маминой сказкой и сдерживаемым горем – казался до того неестественным, что Нина почти не обратила внимания на племянниц. Зато теперь она хорошенько их рассмотрела. Мэдди, по-прежнему резвая и неуклюжая, с темными длинными волосами, густыми бровями и крупным ртом, выглядела еще совсем юной, а Джиллиан уже была взрослой женщиной, невозмутимой и серьезной. Сразу видно – будущий врач. В облике этой высокой девушки, стоявшей возле плиты, еле уловимо проглядывала тень той пухлой светловолосой девчонки, которая могла все лето собирать в банки жучков, чтобы изучать их. Мэдди же выглядела точь-в-точь как Мередит в молодости, только излучала куда больше жизнелюбия, чем позволяла себе ее мать.
Неожиданно, глядя на повзрослевших племянниц, Нина ощутила, как постарела она сама. Ей впервые пришло в голову, что близится уже середина жизни и она давно не ребенок. Конечно, стоило подумать об этом раньше, но если живешь в одиночестве и делаешь что хочешь и когда хочешь, то не замечаешь течения времени.
– Привет, тетя Нина, – сказала Джиллиан, снимая со сковородки последний блинчик.
Они обнялись, Нина взяла у нее из рук чашку кофе и подошла к Джеффу.
– А где Мередит? – спросила она, легонько сжав его плечо.
Он отложил газету.
– Ушла проведать вашего папу, уже где-то минут двадцать назад.
Нина внимательно посмотрела на Джеффа.
– Как она держится?
– Мне-то откуда знать, – сказал он.
– В смысле?
Прежде чем он успел ответить, к ним подошла Мэдди:
– Будешь блинчики, тетя Нина?
– Нет, солнышко. Пойду-ка я лучше к родителям. Ваша мама убьет меня за то, что я не сварила кофе.
Мэдди широко улыбнулась:
– Это уж точно. Мы тоже через полчасика подойдем.
Нина расцеловала девочек, попрощалась с Джеффом и отправилась обратно.
Вернувшись в родительский дом, она повесила на крючок позаимствованное пальто и позвала Мередит. Уловив запах свежесваренного кофе, прошла на кухню.
Мередит, опустив голову, стояла у раковины и смотрела на текущую из крана воду.
– Ты что, даже не накричишь на меня из-за несваренного кофе?
– Нет.
Что-то в ее тоне насторожило Нину, и она бросила взгляд на лестницу.
– Он не спит?
Мередит медленно повернулась. Нина прочла ответ в ее глазах, и мир будто разом сошел с орбиты.
– Он умер.
Нина резко втянула воздух. Где-то в груди, возле сердца, росла неизвестная прежде боль. В памяти не к месту возникла сцена из детства. Лет в восемь или девять она, черноволосая хулиганка, нехотя тащилась за отцом по питомнику. Вдруг она споткнулась и упала. Классно слетала, Мандаринка, сказал он ей. Надеюсь, посадка мягкая. Рассмеялся и посадил ее на свои широченные плечи.
Ничего не видя от слез, Нина шагнула вперед и почти повалилась на сестру. Ей вдруг показалось, что если крепко зажмуриться, то папа возникнет рядом. Помнишь, как он учил нас запускать змеев в Оушен-Шорс? Это воспоминание, столь же мимолетное, случайное, как и предыдущее, мало что говорившее об отце, всплыло в сознании и будто высвободило поток слез. Все ли она сказала ему вчера вечером? Успела ли показать, как сильно любит его, объяснить, почему приезжает так редко?
– Не могу вспомнить, говорила ли я папе вчера, что люблю его, – сказала Мередит.
Нина отстранилась и заглянула в застывшее лицо сестры.
– Говорила, я помню. Но он знал это и без слов. Я уверена.
Мередит кивнула и вытерла слезы.
– За ним… скоро приедут.
Нина наблюдала, как Мередит пытается взять себя в руки.
– А мама?
– Осталась наверху с папой. Никак не могу ее увести.
Они обменялись красноречивыми взглядами.
– Пойду тоже попробую, – сказала Нина. – А потом?..
– Начнем планировать похороны. И обзвоним знакомых.
Мысль о том, что вся папина жизнь теперь свелась к посмертным распоряжениям, казалась невыносимой, но выбора не было. Нина сказала, что скоро вернется, и вышла из кухни. Каждый шаг давался с мучительной тяжестью, и, поднявшись на второй этаж, она снова расплакалась – тихо, кротко, смиренно.
Она постучала в дверь спальни и немного подождала. Не услышав ответа, повернула ручку и вошла.
В комнате был лишь отец. Он лежал на кровати; одеяло, натянутое до самого подбородка, напоминало снежный покров.
Нина прикоснулась к его лицу, отвела от закрытых век белоснежную прядку волос, наклонилась и поцеловала отца в лоб. Его кожа была страшно холодной, и Нину пронзила мысль: Он больше никогда мне не улыбнется.
Распрямившись, Нина глубоко вздохнула и принялась рассматривать отца, стараясь запомнить все до мельчайших деталей. «Прощай, папочка», – нежно шепнула она. Ей хотелось сказать ему еще тысячу слов, но она приберегла их на будущее, их черед придет, когда среди ночи она почувствует себя опустошенной и одинокой или затоскует по дому.
Нина заставила себя отойти от кровати, чтобы не рассыпаться на кусочки, и достала телефон, но передумала звонить, даже не дождавшись гудка. Что она скажет? Разве Дэнни сможет облегчить такую боль? Боковым зрением она внезапно уловила за окном движение – промельк темного пятна на фоне снежной белизны.
Она подошла к окну.
Внизу мать сквозь сугробы пробиралась к теплице.
Нина поспешила вниз и, накинув пальто и сунув ноги в мокрые ботинки, вышла на веранду. Проходя мимо кухонного окна, она увидела за ним бледную Мередит, которая говорила по телефону, губы у нее дрожали. Нина не знала, успела ли та заметить ее.