Когда она приехала домой, Джефф сидел у себя в кабинете над рукописью.
– Привет, – сказала Мередит, входя.
Он даже не поднял головы.
– Привет.
– Как дела с книгой?
– Отлично.
– Никак не успеваю прочесть то, что ты мне дал.
– Знаю.
Он бросил на нее разочарованный взгляд, уже ставший привычным. Мередит вдруг увидела их обоих будто со стороны – и разглядела то, чего прежде не замечала.
– У нас с тобой проблемы, да?
В выражении его лица читалось облегчение – похоже, он давно ждал этого вопроса.
– Ага.
– Ясно.
Ему явно хотелось обсудить эти проблемы, которые Мередит заметила только сейчас, и она понимала, что снова разочарует его, но на ум не приходили никакие слова. Ей было совсем не до этого. Мать на глазах впадала в безумие – не хватало только Джеффа с его недовольством.
Сознавая, что допускает ошибку, но не имея сил поступить как-то иначе, она вышла из кабинета – подальше от его грустного, разочарованного выражения лица – и поднялась в спальню, которую делила с мужем столько лет. Раздевшись, она натянула старую футболку и забралась в постель. Несмотря на пару таблеток снотворного, заснуть не получилось, и когда позже Джефф тоже залез в кровать, Мередит поняла: он знает, что она не спит.
Мередит повернулась на бок и, обняв его сзади, шепнула: «Спокойной ночи».
Этих слов было мало, катастрофически мало, и оба хорошо это знали. Точно грозовая туча, темнеющая вдали, нависла неизбежность трудного разговора.
Глава 7
В середине февраля в белизне пейзажа начали проступать мятежные пятна зелени. За одну ночь расцвели белые крокусы и подснежники, сквозь блестящее снежное покрывало пробивались тонкие бархатно-зеленые стебли.
Мередит из раза в раз обещала себе, что поговорит с Джеффом об их проблемах, но что-нибудь все время вставало у нее на пути. Впрочем, не то чтобы ей очень хотелось с ним говорить. Не особенно. Ей хватало и матери с ее причудами и приступами безумия. Может, новобрачным и не дано понять, как можно игнорировать кризис в браке, но после двадцати лет замужества любая женщина знает, что закрывать глаза можно почти на все, если только не упоминать об этом вслух.
Главное – пережить день. Как люди с алкогольной зависимостью стараются удержаться от первой рюмки, так и двое людей могут избегать тех слов, что неизбежно влекут к серьезной беседе.
Но их проблемы висели в воздухе, словно застоявшийся дым или ядовитый газ. И сегодня Мередит наконец собралась подступиться к ним.
Она ушла с работы пораньше, в пять часов, и отложила все дела, с которыми намеревалась покончить по дороге домой. В химчистку можно заехать как-нибудь в другой раз, а продуктов на сегодня хватит. Она поехала прямиком к дому матери и припарковала машину.
Как она и предполагала, мать – в двух ночных рубашках – сидела в зимнем саду, укутавшись в одеяло.
Мередит направилась к ней, на ходу застегивая пальто. Подойдя ближе, она расслышала, как мать тихим, напевным голосом что-то говорит про голодного львенка.
Снова сказка. Мать сидит одна на улице и рассказывает сказку любимому мужу.
– Привет, мам, – сказала Мередит, осмелившись положить руку ей на плечо. Она уже знала, что в такие минуты мать разрешает к себе прикасаться, а иногда это даже помогает ей вернуться к реальности. – Тут слишком холодно, и скоро совсем стемнеет.
– Не отправляй Аню одну. Ей будет страшно.
Мередит вздохнула. Она хотела что-то сказать в ответ, но вдруг заметила в саду перемену. Рядом со старой медной колонной сверкала еще одна, новая.
– Когда ты ее заказала?
– Как бы я хотела дать ему немного конфет. Он обожает конфеты.
Мередит помогла матери встать и отвела в теплую светлую кухню, где сделала ей чашку горячего чая и разогрела суп.
Мать склонилась над столом, ее трясло от холода. Только когда Мередит принесла ей хлеб с медом и маслом, она наконец подняла взгляд.
– Твой папа любит хлеб с медом.
От этих слов Мередит накрыло печалью. У отца была аллергия на мед, и оттого что мать забыла нечто настолько конкретное, Мередит расстроилась даже сильнее, чем из-за всех прошлых приступов.
– Жаль, что мы с тобой не можем поговорить о нем, – сказала она скорее себе, чем матери. Сейчас Мередит больше, чем когда-либо, нуждалась в отце. Только с ним она могла бы обсудить размолвку с мужем. Он бы взял ее за руку, прогулялся с ней по питомнику и нашел правильные слова. – Папа сказал бы мне, что делать.
– Ты знаешь, что делать, – сказала мать, отламывая кусочек хлеба и пряча его в карман. – Скажи им, что любишь их. Это самое главное. И передай им бабочку.
Никогда в жизни Мередит не ощущала себя так одиноко.
– Ты права, мам. Спасибо.
Пока мать ела, Мередит прибралась на кухне. Затем помогла матери подняться по лестнице и почистила ей зубы, как чистила в детстве дочерям, а та слушалась ее, как и они тогда. Но когда Мередит начала ее раздевать, мать снова заупрямилась.
– Ну же, мам, нужно переодеться ко сну. Твоя ночная рубашка грязная. Я принесу что-нибудь посвежее.
– Нет.
Впервые Мередит не нашла в себе сил для спора и потому разрешила ей лечь, не переодеваясь.
Выйдя из спальни, она подождала у двери, пока мать заснет. Как только та начала тихонько сопеть, она спустилась, вышла на крыльцо и заперла дверь на ночь.
Только в машине, по дороге домой, Мередит осознала смысл слов, которые сказала мать.
Ты знаешь, что делать.
Скажи им, что любишь их.
Пусть это и прозвучало во время приступа бреда, совет был хорошим.
Когда она в последний раз говорила Джеффу эту заветную фразу? Прежде они обменивались ею постоянно, но теперь перестали.
Если и правда пора исправлять что-то в их браке, то начать разговор нужно именно с этих трех слов.
Добравшись домой, она позвала Джеффа, но ответа не получила.
Значит, он еще не приехал. Можно успеть подготовиться.
Улыбнувшись этой мысли, она отправилась в душ, потянулась там за бритвой и сообразила, что давно не брала ее в руки. Как она умудрилась так себя запустить?
Мередит высушила и завила волосы, накрасилась и надела шелковую пижаму, которую не доставала сто лет. Босая, пахнущая кремом для тела с гарденией, она открыла бутылку шампанского и налила себе бокал. Затем зажгла камин в гостиной и села ждать мужа.
Облокотившись на мягкие подушки дивана, Мередит закинула ноги на журнальный столик, закрыла глаза и попыталась понять, что еще она может сказать и каких слов он от нее ждет.
Ее мысли прервал лай собак. Обгоняя друг друга, они неслись в прихожую, чтобы скорее встретить хозяина.
Едва только Джефф зашел в дом, как они тут же облепили его и, едва не подпрыгивая от радости, стали бить по паркету хвостами.
– Привет, – сказала Мередит, как только муж появился в гостиной.
– Привет, Мер, – ответил он, не глядя на нее и продолжая почесывать Лею за ухом.
– Тебе что-нибудь налить? – спросила Мередит. – Может быть, сядем… поговорим?
– У меня голова раскалывается. Наверное, приму душ и отправлюсь спать.
Она знала, что если напомнит ему, как важен для них этот разговор, то он передумает ложиться. Вместо этого он сядет с ней рядом, и они приступят к тому, что ее так страшит.
Именно это, пожалуй, и стоило сделать, но она не была уверена, что на самом деле готова сейчас слушать Джеффа. Да и какая разница – днем раньше, днем позже? Он явно очень устал, а уж ей это чувство было знакомо не понаслышке. Она еще успеет сказать, как его любит.
– Хорошо, – сказала она. – Вообще-то я тоже устала.
Они вместе поднялись в спальню и легли. Прижавшись к мужу, Мередит впервые за многие месяцы крепко уснула и не видела снов.
В пять сорок пять она проснулась от телефонного звонка. Случилась беда, тут же пронеслось у нее в голове, и Мередит с бешено бьющимся сердцем схватила трубку.
– Алло?
– Мередит? Это Эд. Прости, что звоню так рано.
Она щелкнула выключателем ночника и, промямлив Джеффу, что это звонят с работы, снова села в постели.
– Что случилось, Эд?
– Твоя мама в питомнике. В секторе «А». Она… э-э… везет ваши детские санки.
– Черт. Задержи ее там. Я скоро буду. – Сбросив одеяло, Мередит вскочила и заметалась по комнате, пытаясь найти хоть какую-то одежду.
– Да что такое? – спросил Джефф, приподнимаясь.
– Моя восьмидесяти-с-лишним мать пошла кататься на санках. Да-да, я все придумала, никакой это не Альцгеймер. Она просто горюет.
– Да уж.
– А я ведь говорила Джиму. – Она нашарила на дне шкафа штаны и влезла в них. – За этот месяц мы ходили к нему трижды, и всякий раз мать была само здравомыслие. Он считает, что все дело в горе. Но при мне она чудит только так.
– Ее нужно показать специалисту.
Мередит схватила сумку, лежавшую на кушетке в изножье кровати, и, не попрощавшись с Джеффом, выбежала из дома.
К весне стало ясно, что никакого разговора не будет. Оба понимали, что в их браке что-то не ладится, – об этом говорил каждый их взгляд, каждое прикосновение, каждая натянутая улыбка, – но ни он, ни она не пытались обсудить проблему. Оба помногу работали, целовали друг друга на ночь, а на рассвете расходились каждый своей дорогой. Приступы замешательства у матери стали случаться куда реже, и Мередит даже начала верить, что доктор Бернс все же был прав и что та идет на поправку.
Закрыв гроссбух и убрав механический карандаш в ящик стола, Мередит нажала кнопку на внутреннем телефоне.
– Дэйзи, я поеду на обед к матери. Через час вернусь.
– Хорошо.
Она схватила куртку с капюшоном и поспешила к машине.
Прекрасный мартовский день сразу поднял ей настроение. На прошлой неделе в долину вернулось тепло, и старухе-зиме пришлось отступить. Солнце оставило на природе отчетливый след: в канавах вдоль обочин бежали мутные ручьи, с пробуждающихся яблонь падали искристые капли, рисуя кружева на последних клочках рыхлого снега.