Нина выбрала бефстроганов и домашнюю лапшу.
Простая и утешительная еда. Как раз то, что нужно. Нина поставила кипятиться воду для лапши, отправила мясо в микроволновку и начала накрывать на стол, но ее отвлекла игра солнечного света. Выглянув в окно, она увидела, что весь питомник в цвету.
Нина кинулась наверх к кофру с камерами, схватила первую попавшуюся и слетела вниз. Глаза разбегались, и она принялась фотографировать все подряд: деревья, цветы, садовые дорожки. При каждом щелчке затвора она думала об отце, который так любил это время года. Наснимав вдоволь, она закрыла объектив крышкой и не спеша направилась в дом через зимний сад.
День стоял поразительно солнечный, и сад утопал в белоснежных цветах, сиявших на фоне сочной зелени. Сладковатый аромат цветения мешался с густым запахом плодородной почвы. Нина села на железную скамейку. Раньше ей казалось, что сад – это владение, целиком принадлежащее матери, но сейчас, когда все утопало в яблоневом цвету, папино присутствие ощущалось здесь так же явственно, как если бы он сидел рядом с ней.
Она снова принялась снимать: вот муравьи на зеленом листке, вот прекрасная магнолия, отливающая перламутровым блеском, а вот и главный элемент сада – медная колонна, слегка подернутая сине-зеленой патиной…
Нина опустила камеру.
Колонн теперь было две. Рядом со старой появилась еще одна, яркая и сверкающая, с изысканной спиральной капителью.
Нина снова посмотрела в видоискатель и навела резкость на новую колонну. Вверху она разглядела причудливую узорную гравировку: листья, цветы, ветви плюща.
И буква «Э».
Нина повернулась к старой колонне и, раздвинув цветы и стебли, рассмотрела, что выгравировано на ней.
За свою жизнь она сотни раз смотрела на эту колонну, но только сейчас впервые изучила ее вблизи. В узор были вплетены какие-то русские буквы. Там была «А», что-то вроде арки из трех перекладин, круглый знак – возможно, «О» – и еще символ, похожий на змейку. Несколько букв Нина распознать не смогла.
Она потянулась, чтобы к ним прикоснуться, и тут вспомнила, что на включенной плите стоит кастрюля с водой.
– Черт!
Она схватила камеру и побежала в дом.
Глава 9
Мередит наметила план. Она была уверена, что, навестив мать пару раз, Нина непременно поймет, почему возникла идея поместить ее в дом престарелых. Да, за последние пару недель мать вроде пошла на поправку, но Мередит с трудом верилось, что за ней больше не нужно присматривать.
Заручиться Нининым одобрением для Мередит было важно, крайне важно. Она больше не могла в одиночку нести бремя своего решения. Прошло почти полтора месяца с тех пор, как мать поселилась в Парк-Вью, и ее лодыжка полностью пришла в норму. Значит, совсем скоро придется принять окончательное решение, а Мередит не готова делать это одна.
В четыре тридцать она вышла из офиса и поехала в дом престарелых. В вестибюле она помахала Сью-Эллен, администратору, и, высоко подняв голову, зашагала дальше: в одной руке ключи от машины, в другой сумка. У комнаты матери она немного постояла, убеждая себя, что головная боль ей только мерещится, а затем отворила дверь.
В комнате прибирались двое мужчин в синих спецовках – первый подметал пол, а второй протирал окно. Вещей матери видно не было. На кровати, еще вчера покрытой новым постельным бельем, которое купила Мередит, лежал голый синий матрас.
– А где миссис Уитсон?
– Выселилась, – не оборачиваясь, сказал один из мужчин. – Даже не предупредила.
Мередит моргнула.
– Что, простите?
– Она выселилась.
Мередит круто развернулась и быстро пошла к вестибюлю.
– Сью-Эллен, – сказала она, кончиками пальцев дотронувшись до виска. – Где моя мама?
– Она уехала с Ниной. Взяла да уехала. Ни с того ни с сего.
– Что ж. Это недоразумение. Она скоро вернется…
– Мередит, теперь нам некуда ее поселить. В той комнате поселится миссис Макгатчен. Никогда не знаешь, как сложится, но пока у нас полная загрузка вплоть до конца июля.
Мередит была так взвинчена, что забыла о приличиях. Не попрощавшись, она вылетела из здания и запрыгнула в машину. Впервые в жизни она наплевала на ограничения скорости и уже через двенадцать минут подъехала к «Белым ночам».
Весь дом провонял гарью. Раковина на кухне была забита грязными тарелками, на столе валялась открытая коробка с пиццей. В ней оставалось больше половины кусочков.
Но это еще не самое плохое.
На одной из конфорок стояла скособоченная кастрюля. Даже не прикасаясь к ней, Мередит поняла, что дно расплавилось и прилипло к плите.
Она собралась было бежать на второй этаж, но ее взгляд упал на зимний сад. Сквозь застекленные двери с деревянными рамами она увидела мать и Нину, они сидели рядом на железной скамейке.
Мередит распахнула двери с такой силой, что одна из створок врезалась в стену.
Пересекая двор, она расслышала в голосе матери интонацию, с которой та обычно рассказывала сказки, и сразу же поняла: приступы дезориентации не прошли.
– …Она тоскует по отцу, которого Черный князь заточил в красной башне, но жизнь продолжает идти своим чередом. Всякой девушке суждено усвоить этот страшный урок. В прудах дворцового сада по-прежнему плавают лебеди, а в летние белые ночи, где-нибудь в два часа, вельможи с дамами выходят прогуляться по набережным. Она еще не знает, сколько испытаний может уготовить зима, что розы замерзают в одно мгновение, а юным девушкам приходится лелеять огонь в мертвенно-бледных ладонях…
– На сегодня достаточно, мама, – сказала Мередит, стараясь не выдавать, насколько взбешена. – Пойдем в дом.
– Не прерывай ее… – сказала Нина.
– Ты идиотка, – отрезала Мередит и помогла матери встать.
Она довела ее до двери, поднялась с ней по лестнице на второй этаж и, вручив вязанье, усадила в кресло-качалку.
Когда Мередит спустилась, Нина ждала ее на кухне.
– Ты вообще думаешь?
– Ты слышала, что она рассказывала?
– Что?
– Сказка. Это не та, что про крестьянку и принца? Помнишь, как…
Мередит схватила сестру за запястье, потащила ее в столовую и щелкнула выключателем.
Там все оставалось точь-в-точь как в день, когда мать упала со стула. Обои изодраны, на стенах, будто старые шрамы, зияли оголенные полосы. И на самих обоях, и на штукатурке бурые пятна.
Откуда-то издалека донесся хлопок – наверное, глушитель одного из грузовиков в питомнике.
Мередит повернулась к Нине, но, прежде чем она успела что-либо сказать, на лестнице застучали шаги.
Почти сбежав по ступеням, мать опрометью пересекла кухню и сдернула с вешалки пальто.
– Вы слышали выстрелы? В подвал! Быстро!
Мередит кинулась к матери, схватила за руку, надеясь, что прикосновение приведет ее в чувство.
– Мама, это просто чей-то глушитель. Все хорошо.
– Мой львенок плачет. – Мать смотрела в пространство остекленевшими глазами. – Он очень голоден.
– Никаких голодных львов у нас нет, – сказала Мередит ровным, убаюкивающим голосом и осторожно спросила: – Хочешь, я согрею суп?
Мать уставилась на нее:
– У нас есть суп?
– У нас полно супа. А еще есть хлеб, масло и каша. Здесь никто не голодает.
Мередит аккуратно взяла из рук матери пальто. В кармане оказалось четыре баночки клея.
Мать пришла в себя так же быстро, как произошло помутнение. Она выпрямилась, посмотрела на дочерей и вышла из кухни.
Нина во все глаза смотрела на Мередит:
– Что за хрень?
– Теперь поняла? – ответила та. – Она временами… впадает в безумие. Поэтому нужно, чтобы кто-нибудь постоянно за ней присматривал.
– Ты ошибаешься, – сказала Нина, переводя взгляд на дверь, за которой только что скрылась мать.
– Конечно, Нина, ты гораздо умнее меня. Давай, расскажи, в чем же я не права?
– Это не безумие.
– Да ну? И что же это такое?
Нина посмотрела на нее:
– Страх.
Нина не удивилась, когда Мередит, будто мученица, принялась отдраивать кухню. Она видела, что сестра в ярости. Нина могла бы почувствовать вину, но ей было все равно.
Она снова задумалась об обещании, которое дала отцу.
Попросите маму рассказать вам историю о крестьянке и принце.
Когда отец взял с нее это обещание, оно казалось бессмысленным, невыполнимым. Нина тогда решила, что это последняя просьба человека, который отчаянно хочет, чтобы жена и дочери стали ближе друг другу.
Но без него мать и правда рассыпалась на части. В этом он оказался прав. И он считал, что сказка должна ей помочь.
Мередит отодрала кастрюлю, переставила на другую конфорку и выругалась.
– Пока не соскоблим то, что ты тут сотворила, даже плитой воспользоваться не сможем.
– Есть микроволновка, – заметила Нина.
Мередит обернулась:
– И это твой ответ? Микроволновка? Больше тебе сказать нечего?
– Папа взял с меня слово…
Мередит вытерла руки полотенцем и с силой швырнула его на стол.
– Да угомонись ты уже. Ей не помогут все эти дурацкие сказки. Единственный способ – это дать ей безопасное окружение.
– Ты хочешь снова упечь ее в богадельню. Зачем? Чтобы было время сходить с подружками на обед?
– Да как ты смеешь так говорить? Взгляни на себя! – Мередит шагнула к Нине и понизила голос: – Папа целыми днями листал журналы, искал там снимки, сделанные любимой дочуркой. Ты знала? Изо дня в день проверял и почту, и автоответчик, ожидая от тебя новостей, и почти всегда впустую. Так что не тебе называть меня эгоисткой.
– Довольно.
В дверном проеме стояла мать в ночной рубашке и с распущенными, вопреки обыкновению, волосами. Ключицы выпирали, натягивая испещренную прожилками кожу, на шее на тоненькой золотой цепочке висел маленький православный крестик. Весь облик матери – седые волосы, бледная кожа и белая ночная рубашка – был таким блеклым, что она казалась почти прозрачной. И только ее изумительные голубые глаза сверкали от злости.