Мередит кивнула. Ей никогда не приходила в голову эта мысль, но Дэйзи права. Она действительно лучше кого-либо знает, как все устроено в питомнике, – не считая, разумеется, самой Мередит. В конце концов, она проработала здесь почти тридцать лет.
– Спасибо.
– Но ты не умеешь просить о помощи, правда?
Мередит чуть не закатила глаза. То же самое вечно твердил ей Джефф. Разве это такой уж страшный порок – делать то, что необходимо?
– Сможешь соединить меня с доктором Бернсом, Дэйзи?
– Конечно.
Дэйзи направилась к двери, и через пару секунд Джим был на связи.
– Привет, Джим. Это Мередит.
– Я ждал, что ты позвонишь. Слышал новости из Парк-Вью. – Он помолчал. – Нина?
– Кто же еще. Видимо, слишком часто смотрела «Побег из Шоушенка»[8]. Неизвестно, когда у них появится свободное место, а постоянная сиделка нам не по карману. У тебя нет на примете еще какого-нибудь учреждения?
Он замялся, а затем сказал:
– Я разговаривал с ее врачами в Парк-Вью – с лечащим доктором и физиотерапевтом. И каждую неделю ее навещал.
Мередит напряглась.
– И что же?
– Никто из нас не заметил признаков помрачения рассудка или деменции. Единственный раз, когда ее слегка выбило из колеи, – это месяц назад, во время грозы. Мне сказали, что она испугалась грома и стала говорить всем, что должна подняться на крышу. Но гром напугал и многих других пациентов. – Он глубоко вздохнул. – Твой отец говорил, что Аня каждую зиму впадает в депрессию. Похоже, ее почему-то тревожит холод и снег. А теперь на все это наложилась смерть мужа… В общем, скажу одно: вряд ли у нее Альцгеймер или даже деменция. Я не могу поставить диагноз, если не вижу симптомов.
Мередит почувствовала, как на плечи наваливается что-то тяжелое.
– И что теперь? Как мне присматривать за ней, оберегать ее? Не могу же я заниматься и питомником, и домом, а вдобавок целыми днями сидеть рядом с матерью. Черт возьми, да она же себя порезала!
– Знаю, – мягко сказал Джим. – Я кое-что подыскал для нее. В Уэнатчи есть симпатичное местечко, называется Ривертон. Там у нее будет своя квартира и прилегающий дворик, в котором даже можно что-то выращивать. Она сможет выбрать – готовить еду самой или питаться в общей столовой. В середине июня освобождается двухкомнатная квартира. Я попросил ее для вас забронировать, но нужно как можно скорее внести предоплату. Будешь звонить – попроси к телефону Джуни, она в курсе.
Мередит все записала.
– Спасибо, Джим. Я очень ценю твою помощь.
– Не за что. – Он помолчал. – Сама-то ты как? В прошлый раз выглядела не очень.
– Спасибо за комплимент, док. – Она выдавила смешок. – Чувствую себя уставшей, но другого ожидать трудно.
– Ты слишком много берешь на себя.
– Девиз моей жизни. Еще раз спасибо. – И, прежде чем он успел что-то сказать, Мередит повесила трубку. Она собрала сумку и ушла с работы.
Когда она приехала в «Белые ночи», Нина на кухне разогревала еду на плите.
Увидев Мередит, она улыбнулась.
– Видишь, я слежу за плитой! Пока без пожаров.
– Мне надо поговорить с тобой и матерью. Где она?
Нина указала подбородком в сторону столовой.
– Догадайся.
– В зимнем саду?
– Где же еще.
– Черт возьми, Нина. – Мередит прошла сквозь разгромленную столовую на улицу. Мать сидела на железной скамейке. Одно утешение: одета она была по погоде. – Мам? – окликнула Мередит. – Мне нужно поговорить с тобой. Давай зайдем домой?
Мать выпрямилась, и только тут Мередит осознала, какой обмякшей она была до того, поникшей, ссутулившейся.
Молча, не прикасаясь друг к другу, они прошли в дом. Мередит посадила мать в кресло в гостиной и зажгла камин. Нина присоединилась к ним и развалилась на диване, закинув ноги в чулках на журнальный столик.
– Ну, какие новости, Мер? – спросила она, листая старый номер «Нэшнл Джиографик». – Смотрите-ка, они напечатали мою фотографию. За которую дали Пулитцер. – Она улыбнулась и продемонстрировала им разворот.
– Я поговорила с доктором Бернсом.
Нина отложила журнал.
– Он… согласен, что для мамы не годится дом престарелых.
– Да неужели, – съязвила Нина.
Мередит не отреагировала. Она по-прежнему не сводила глаз с матери.
– Но мы с ним считаем, мам, что тебе тяжело в одиночку тянуть на себе этот дом. Джим подыскал неплохое местечко в Уэнатчи. Многоквартирный комплекс для пожилых. Он говорит, что у тебя будет спальня и кухня, а если не захочешь готовить сама, то у них есть столовая. Это прямо в центре, так что сможешь ходить в соседние магазины и покупать пряжу.
– А что будет с моим зимним садом? – спросила мать.
– Там есть дворик, сможешь устроить зимний сад там. Скамейка, изгородь, колонны – все, что захочешь.
– Незачем ей уезжать, – сказала Нина. – Ее дом здесь, а я могу за ней присмотреть.
Мередит взорвалась:
– Да ну? И как долго нам на тебя рассчитывать? Или все будет как с моей свадьбой?
– В тот раз произошло убийство. – Нина занервничала.
– А на папины семьдесят лет? Что тогда случилось? Наводнение, кажется? Или землетрясение?
– Я не собираюсь оправдываться за свою работу.
– Никто и не просит. Я не сомневаюсь в твоих благих побуждениях, но как только где-нибудь в Индии случится катастрофа, тебя поминай как звали. Я не могу целыми днями сидеть рядом с мамой, а ей нельзя быть все время одной.
– И тебе так будет проще, – с неопределенной интонацией вставила мать.
Мередит попыталась прочесть на ее лице признаки осуждения или издевки, а может, очередного приступа, но разглядела только смирение. Это был вопрос, а не вердикт.
– Да, – сказала она, почему-то чувствуя, что предает отца.
– Значит, я поеду туда, – ответила мать. – Мне уже неважно, где жить.
– Я соберу все необходимое, – сказала Мередит. – Тогда в следующем месяце ты сможешь спокойно уехать. Тебе не придется ни о чем волноваться.
Мать встала. Она взглянула на Мередит, и в ее голубых глазах на секунду промелькнуло волнение. Но в следующий миг она развернулась и направилась к лестнице. Мередит и Нина услышали, как наверху захлопнулась дверь ее спальни.
– Ей не место в каком-то элитном доме для стариков.
Мередит почти возненавидела Нину за эти слова.
– И что ты предлагаешь?
– В смысле?
– Оплатишь ей сиделку, которая будет покупать продукты, стирать белье и убирать дом? Или останешься здесь на ближайшие пару лет? Ах да. Твои обещания и гроша ломаного не стоят.
Нина медленно встала и посмотрела на Мередит.
– Не только я нарушаю обещания в нашей семье. Ты, между прочим, дала папе слово, что будешь о ней заботиться.
– Именно этим я сейчас и занимаюсь.
– Да ну? А если бы он был сейчас с нами и слушал твои байки о перевозке зимнего сада и сборе вещей, о том, как здорово будет жить в центре? Думаешь, он бы тобой гордился? Думаешь, он бы сказал: какая ты молодец, что сдержала слово? Сомневаюсь.
– Он бы меня понял, – сказала Мередит, но уверенности в интонации не было.
– Нет. Ты прекрасно знаешь, что нет.
– Да пошла ты! Понятия не имеешь, как я старалась… как сильно хотела… – Ее голос сорвался, горло сжалось от подступивших слез. – Пошла ты, – снова прошептала она. Затем отвернулась и почти бегом устремилась к выходу, краем глаза заметив, что на плите подгорает гуляш.
Захлопнув дверцу машины, Мередит вцепилась в руль.
– Легко осуждать других, когда сама вечно черт знает где, – пробормотала она, заводя двигатель.
Через считаные минуты она была дома.
Собаки радостно бросились навстречу, и она наклонилась их приласкать, надеясь, что их теплый прием хоть немного успокоит расшатанные нервы.
– Джефф? – позвала она и, не услышав ответа, сбросила куртку, прошла на кухню и налила себе вина. С бокалом направилась в гостиную, зажгла там газовый камин и присела на его мраморное подножье; хоть синеватое пламя и не было жарким, как в настоящем камине, по спине тем не менее разлилось тепло.
Долгие годы она пыталась почувствовать к матери ту же безусловную любовь, которую питала к отцу. Жажда полюбить мать – и быть любимой в ответ – определяла всю ее юность и стала первым серьезным провалом.
Что бы она ни делала, мать никогда не была ею довольна, и в сердце маленькой девочки, отчаянно ищущей похвалы, все эти неудачи оставили шрамы. И самый глубокий из них – не считая той рождественской вечеринки – она получила как-то в ясный весенний день.
Мередит уже не помнила, сколько ей тогда было лет, но Нина в то время только начала заниматься плаванием – значит, наверное, около десяти. Папа как раз повез Нину в бассейн, и Мередит осталась наедине с матерью в их необъятном доме. После обеда, вооружившись садовыми инструментами и пачкой семян, она выскользнула на улицу и пробралась в зимний сад. Радостно напевая себе под нос, она выдрала свисавший повсюду плющ и не без труда вытащила из земли медную колонну, покрытую зеленым налетом, – из-за нее сад казался запущенным. Она старательно вскопала лопаткой почву и посеяла семена в аккуратные, ровные грядки. Когда из них прорастут цветы, – Мередит уже сейчас могла нарисовать их в воображении – этот бело-зеленый хаос, который мать именует садом, обретет порядок, яркость и красоту.
Мередит гордилась и задумкой, и ее воплощением. Ковыряясь в земле, сортируя семена и ровняя грядки, она то и дело представляла, как мать заглянет сюда, обрадуется сюрпризу и в кои-то веки ее обнимет.
Погрузившись в мечты, Мередит не заметила ни стука, с которым закрылась дверь дома, ни шагов по каменной дорожке. Она не догадывалась, что в саду кто-то есть, ровно до тех самых пор, пока мать за шкирку не подняла ее – так резко, что она потеряла опору и повалилась на землю.
Что ты сделала с моим садом?
Я хотела его украсить для тебя…
Выражение лица, с которым мать волокла ее через двор и по ступенькам крыльца, запомнилось Мередит на всю жизнь. Она плакала, просила прощения, спрашивала, что сделала не так, но мать молча втолкнула ее в дом и захлопнула дверь.