Мередит сморщила нос.
– Это не героин, Мер. Всего лишь текила. Оторвись хоть разок.
Еще помешкав, Мередит решилась. Она подняла рюмку и залпом выпила. Глядя на ее перекошенное лицо, Нина протянула ломтик лайма:
– Кусай.
Мередит шумно выдохнула и потрясла головой.
– Давай еще.
Нина опрокинула свою рюмку и налила себе и сестре еще по одной, они снова выпили.
Мередит откинулась на спинку стула и провела рукой по идеально уложенным волосам.
– Я ничего не чувствую.
– Скоро почувствуешь. Скажи мне, как ты умудряешься все время… так безупречно выглядеть? Ты весь день возилась с коробками и все равно хоть сейчас готова идти в ресторан. Как это работает?
– Только ты можешь превратить комплимент в оскорбление.
– Это не оскорбление. Честное слово. Просто пытаюсь понять, как у тебя получается… Не знаю. Проехали.
– Я построила вокруг себя стену, – сказала Мередит, потянувшись за текилой.
– Ага. Почти силовое поле. Ничто не коснется твоей прически. – Нина рассмеялась.
Она продолжала смеяться, наблюдая, как сестра опрокидывает в себя третью рюмку, но стоило той проглотить текилу и отвести взгляд, как Нина затихла: что-то странное было то ли в глазах Мередит, то ли в изгибе губ.
– У тебя все хорошо? – спросила она.
Мередит медленно моргнула.
– Кроме того, что мой папа умер, мать сходит с ума, сестра делает вид, что хочет помочь, а муж… сегодня не дома?
Нина знала, что смеяться здесь нечему, но не смогла удержаться.
– Да, кроме этого. Все равно ты классно справляешься. Ты одна из тех чудо-женщин, которые всегда все делают правильно. Именно поэтому папа всегда на тебя полагался.
– Наверное, – сказала Мередит.
– Серьезно. – Нина вздохнула, вспомнив о данном отцу и до сих пор не выполненном обещании. Сколько еще ее будут терзать приступы раскаяния и горя? Затихнет ли боль хоть когда-нибудь?
– Можно все делать правильно, – тихо сказала Мередит, – но оказаться неправой и одинокой.
– Нужно было чаще звонить папе из Африки, – сказала Нина, – я ведь знала, как для него это важно. Но мне казалось, что времени еще много…
– Иногда дверь может захлопнуться прямо перед тобой. И тогда ты остаешься совсем одна.
– Мы еще можем кое-что для него сделать, – произнесла Нина.
Мередит растерялась:
– Для кого?
– Для папы, – нервно сказала Нина. – Разве мы не о нем говорим?
– О. Правда?
– Он хотел, чтобы мы узнали маму поближе. Он говорил, что она…
– Только не начинай про сказки, – скривилась Мередит. – Теперь понятно, почему ты достигла таких высот. Ты просто одержимая.
– А ты разве нет? – снова рассмеялась Нина. – Я серьезно. Мы можем заставить ее закончить сказку. Она же сама сказала, что со мной бессмысленно спорить. Значит, скоро перестанет сопротивляться.
Мередит встала из-за стола, пошатнулась и схватилась за спинку стула.
– Так и знала, что не стоит пытаться с тобой разговаривать.
Нина нахмурилась:
– А ты со мной разговаривала?
– Сколько раз повторять: я не буду выслушивать ее сказки. Мне наплевать на Черного князя, на людей, превратившихся в дым, и на прекрасных принцев. Все это обещала папе ты. А я пообещала о ней заботиться, чем сейчас и займусь. Если что, я буду в ванной собирать ее вещи.
Нина проводила Мередит взглядом. Она была не слишком удивлена – Мередит всегда отличалась упорством, но все же разочарована. Папа явно хотел, чтобы они втроем провели время вместе. Зачем еще он просил их выслушать сказку? Только сказки и помогали им сблизиться с матерью.
– Я пыталась, пап, – сказала она, – но даже алкоголь не помог.
Нина встала, не покачнувшись. Захватив графин с водкой и рюмку матери, она поднялась по лестнице. Возле приоткрытой двери в ванную она задержалась и прислушалась к звону и шороху: Мередит снова взялась за работу.
– Я не буду закрывать мамину дверь, – сказала Нина, – на случай, если тоже захочешь послушать.
Ответа из ванной не было, и даже шелест газетной бумаги не стих ни на секунду.
Нина направилась по коридору к спальне матери, постучала и, не дожидаясь приглашения, вошла.
Мать сидела в постели, опираясь на груду белых подушек и натянув до пояса белое стеганое одеяло. Вся эта белизна – волосы, ночная рубашка, постель – особенно ярко выделялась на фоне черной ореховой кровати, и оттого мать казалась неземным существом, эдакой постаревшей Галадриэль[14] с яркими голубыми глазами.
– Я не приглашала тебя войти, – сказала она.
– Да. Но я здесь. Магия.
– И ты решила, что мне захочется водки?
– Конечно, захочется.
– И почему же?
Нина подошла к кровати.
– Я дала папе обещание.
Слова произвели желаемый эффект. Мать содрогнулась, как от удара током.
– Ты любила его, я знаю, – продолжила Нина. – А он хотел, чтобы я послушала сказку про крестьянку и принца, от начала и до конца. Он попросил меня об этом перед смертью. И тебя, наверное, тоже просил.
Мать опустила взгляд на испещренные прожилками руки, сомкнутые над одеялом.
– Ты не оставишь меня в покое.
– Нет.
– Это детская сказка. Почему она тебя так волнует?
– А почему волновала его?
Мать ничего не ответила.
Нина продолжала стоять в ожидании.
Наконец мать сказала:
– Налей-ка мне выпить.
Нина невозмутимо налила полную рюмку водки и передала ее матери.
Та выпила.
– У меня есть пара условий, – сказала она, поставив на тумбочку пустую рюмку. – Если ты перебьешь меня, я замолчу. Рассказывать буду частями и только ночью. Днем мы не касаемся этой темы. Ты все поняла?
– Да.
– И нужна темнота.
– Почему всегда…
Мать посмотрела на нее так сурово, что Нина осеклась.
– Извини. – Она щелкнула выключателем.
Стояла безлунная ночь, и серебристо-голубое сияние не проникало через окно. Свет попадал в комнату только сквозь щелку двери.
Нина опустилась на пол.
Послышался шорох: мать устраивалась поудобнее.
– Откуда начать?
– Тогда, в декабре, ты остановилась на том, как Вера собиралась улизнуть к принцу.
Мать вздохнула.
И тут полился ее особый сказочный голос, сладкий и мелодичный:
– Вернувшись из парка домой, Вера до самого вечера помогает на кухне матери, но мысли ее блуждают где-то далеко. Она знает, что от мамы это не скрылось, что та пристально наблюдает за ней,
но если твое сердце переполнено любовью, то сцеживать в банки гусиный жир не так уж и просто.
– Вера, внимательней, – говорит ее мама.
Вера видит, что уронила на стол крупный комочек жира. Она подбирает его и бросает в таз. Все равно она терпеть не может гусиный жир. Он не сравнится с густым домашним сливочным маслом.
– Ты что, его выкинешь? Разве так можно?
Ее сестра хихикает:
– Да она все время о мальчиках думает. И я даже знаю о ком.
– Конечно, она о них думает, – говорит мама, вытирая пот со лба; она стоит у печки и помешивает брусничное варенье. – Ей же пятнадцать.
– Почти шестнадцать.
Мама перестает мешать и оборачивается.
Лето на исходе, и они делают заготовки к зиме. На столах груды всего: из ягод выйдет варенье; лук, чеснок, грибы и картошка отправятся в погреб, а огурцы и фасоль пойдут на засол. Мама обещала, что позже научит дочерей печь блины со сладкой вишней.
– Почти шестнадцать, – повторяет мама, словно впервые об этом задумавшись. – На два года меньше, чем мне, когда я встретила Петю.
Вера отставляет скользкую миску с гусиным жиром.
– Что ты почувствовала, когда впервые его увидела?
Мама улыбается.
– Я уже много раз рассказывала об этом.
– Ты всегда говорила, что папа пленил тебя. Но как это было?
Мама снова проводит ладонью по лбу, пододвигает к себе стул и садится.
Вера едва не ахает от удивления. Никогда прежде мама не прерывала работу ради беседы. Все детство Вера и Ольга слушали только наставления об ответственности и долге: как крестьяне и подданные пленного короля, они должны были знать свое место. Им нельзя ни высовывать нос, ни сидеть без дела. Тень Черного князя быстра, точно лезвие, и лучше никогда не привлекать лишних взглядов.
И тем не менее мама села поудобнее и начала рассказ.
– В то время он давал уроки и был так красив, что у меня перехватило дыхание. Когда я сказала об этом вашей бабушке, она лишь цокнула и сказала: «Осторожнее, Зоя. Дыхание тебе еще пригодится».
– Это была любовь с первого взгляда? – спрашивает Вера.
– Как только он посмотрел на меня, я поняла, что возьму его за руку и пойду за ним на край света. Я люблю говорить, что нас опьянила медовуха, но это неправда. Просто это был… мой Петя. Меня покорила его жажда знаний и жизни, и не успела я оглянуться, как мы уже были женаты. Мои родители пришли в ужас: в королевстве царила смута, король был в изгнании, и мы все жили в страхе. А ваш папа, бедный сельский учитель, мечтал стать поэтом, и его устремления их пугали.
Вера вздыхает, завороженная романтичной историей. Теперь у нее не осталось сомнений, что вечером нужно сбежать из дома на встречу с принцем. Даже если мама узнает, она непременно поймет ее.
– Что ж, – говорит мама с усталостью в голосе, – вернемся к работе. А ты, Вера, поосторожнее с гусиным жиром. Он очень ценный.
Проходит час за часом, и Верины мысли улетают все дальше и дальше. Маринуя огурцы и фасоль, она сочиняет историю их с Сашей любви. Они пойдут по берегам волшебной реки, в синих водах которой можно разглядеть будущее, и остановятся где-нибудь под фонарем, как часто делали влюбленные у нее на глазах. Пусть он принц, а она всего лишь дочь бедного учителя, все это станет неважным.
– Вера.