Лишь в эти минуты, в безмолвной темноте, когда сквозь щели в оконных рамах проникает холодный зимний ветер, она думает о Саше и о поцелуе, за которым последовали слезы.
Она пытается забыть об этом, но хотя от Саши уже много месяцев не было даже весточки, у нее не выходит.
– Вера? – шепчет из темноты Ольга.
– Я не сплю, – отвечает она.
Ольга тут же придвигается к ней.
– Мне холодно.
Вера обнимает Ольгу и прижимает к себе. Она знает, что нужно что-то сказать ей, приободрить. Таков ее долг как старшей сестры – долг, к которому Вера подходит серьезно, но сейчас она слишком устала. Сил у нее так мало, что нечем делиться.
Наконец она встает и торопливо одевается. Убрав длинные волосы под платок, она заходит в промозглую кухню, где на печке стоит кастрюля с водянистой кашей.
Мама уже ушла, даже раньше обычного. Каждое утро она еще затемно идет на работу на королевский продовольственный склад, а вечером возвращается домой бесконечно уставшей, сил у нее едва хватает на то, чтобы поцеловать дочерей на ночь и отправиться спать.
Вера разогревает для сестры кашу, подсластив ее медом, и несет завтрак к кровати. Не говоря ни слова, они приступают к еде.
– Сегодня пойдешь? – спрашивает Ольга, собирая с тарелки остатки каши.
– Да, сегодня, – говорит Вера. Она говорит так каждую пятницу с тех пор, как арестовали отца. Добавить ей нечего, и Ольга это знает. Надежда слишком хрупка, и ее лучше держать при себе, поэтому, не говоря ни слова, они одеваются на работу и вместе выходят из дома.
На улице ощерила зубы зима.
Вера поднимает ворот повыше и устремляется вперед, согнувшись, преодолевая ветер. Снежинки обжигают щеки. На замерзшей реке у прорубей скрючились рыбаки. На перекрестке пути Веры и Ольги расходятся.
Пару мгновений спустя Вера слышит вдалеке рев драконов, и на улицу въезжает экипаж, особенно черный на фоне снегопада и белокаменных домов их обнесенного стеной королевства. Вера ныряет за сугроб в тень обледенелого дерева.
Кого-то сейчас арестуют, чья-то семья будет разрушена, но Вера думает лишь об одном: слава богу, пока не мы. Она ждет, пока экипаж скроется из виду, и только тогда встает. Чувствуя, как метель царапает щеки, она запрыгивает в трамвай и уносится на другой конец города – в место, которое знает теперь как свои пять пальцев.
Задержавшись перед входом во Дворец правосудия, она расправляет плечи. Затем отворяет тяжелую дверь и заходит. Первое, что она видит, – шеренга женщин в шерстяной одежде и валенках. Пытаясь согреться, они хлопают руками в варежках и медленно продвигаются вперед.
Два часа проходят как будто в тумане, и наконец наступает очередь Веры. Собравшись с духом и выпрямив спину, она приближается к сверкающему мраморному столу. За ним на возвышении восседает гоблин со змеиными глазами золотистого цвета; его бледное, оплывшее лицо напоминает тающий воск.
– Фамилия, – хрипит он.
Она называет фамилию, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Муж? – спрашивает гоблин, и его голос напоминает шипение в тишине.
– Отец.
– Документы.
Она пододвигает бумаги через холодный стол, смотрит, как гоблин накрывает их тощей волосатой лапой. Ожидая, пока он изучит документы, она собирает все свое мужество. Вдруг у него в списках значится ее имя? Вдруг они как раз ее поджидали? Приходить сюда раз за разом все опаснее – по крайней мере, так говорит мама. Но прекратить Вера не может. Эти вылазки – единственная надежда, которая у нее осталась.
Гоблин возвращает ей бумаги.
– По вашему делу ведется следствие, – говорит он и гаркает: – Дальше.
Она бредет прочь, слыша, как за спиной пожилая женщина занимает ее место и спрашивает о муже.
Гоблин сообщил хорошую новость. Ее отец жив. Его еще не сослали в Пустошь… и не приговорили к тому, что гораздо хуже. Скоро Черный князь осознает ошибку, поймет, что папа не изменник.
Вера поднимает воротник и выходит на холод. Если она поторопится, то еще успеет на работу к полудню.
Вера приходит к гоблину каждую пятницу. Его ответ неизменен. «Ведется следствие. Дальше».
И вдруг мать объявляет, что они должны переехать.
– У нас нет выбора, Вера. – Она сидит, сгорбившись, за кухонным столом. Этот год не прошел для нее бесследно, отпечатался новыми морщинами на лице. Она курит дешевую папиросу, не замечая, что пепел сыплется на деревянный пол. – Нам придется съехать с квартиры, тут мы больше не можем жить.
Вера хочет поспорить с матерью, как спорила раньше, но та права, да и ночами в квартире ледяной холод, потому что не могут купить достаточно дров.
– Где же мы будем жить? – спрашивает Вера.
Ольга начинает жалобно хныкать.
– Бабушка предложила переехать к ней.
Вера не ожидала такого ответа, и даже Ольга удивленно смотрит на маму.
– Мы же совсем ее не знаем, – говорит Вера.
Мама глубоко затягивается папиросой и выдыхает тонкую струйку голубоватого дыма.
– Моим родителям был не по душе ваш отец. Теперь, когда его больше нет…
– Не говори так, – просит Вера. Она сразу решила, что никогда не проникнется к бабушке ни симпатией, ни уж тем более любовью.
Мама молчит, но ее взгляд говорит сам за себя: папы больше нет.
Ольга прикасается к Вере – то ли поддерживая ее, то ли пытаясь утешить.
– Когда уезжаем?
– Сегодня. До того, как хозяин придет за квартплатой.
Прежде Вера попыталась бы возразить и поспорить, но теперь только тихонько вздыхает и уходит к себе. Сборы не будут долгими: немного одежды, несколько одеял, расческа и старые валенки, которые ей уже малы.
Вскоре, слой за слоем завернувшись во всю имеющуюся у них одежду, они уже пробираются сквозь снег к новому пристанищу.
И вот они на месте. Небольшое здание кажется неухоженным, на его фасаде осыпалась каменная облицовка. Окна закрыты невзрачными занавесками.
Они поднимаются на второй этаж и идут по коридору к дальней квартире.
Дверь отворяет тучная женщина в поношенном халате в цветочек, лицо у нее печальное. Седые волосы убраны под бледно-зеленый платок. В пожелтевших от табака пальцах она сжимает папиросу.
– Здравствуй, Зоя, – говорит женщина. – Значит, это мои внучки. Вера и Оля. Кто из вас кто?
– Вера – это я.
Она горделиво вскидывает голову под пристальным взглядом новоявленной бабушки.
Та кивает.
– С вами, надеюсь, не будет проблем? Нам здесь неприятности не нужны.
– Не будет никаких неприятностей, – тихо говорит мама, и бабушка впускает их.
Вера резко останавливается. Ольга натыкается на нее и начинает хихикать, но тут же смолкает.
В квартире только одна комната. Маленькая дровяная печка, раковина в кухонном закутке, стол с разномастными стульями и узенькая кровать, придвинутая к стене. Из окна, на котором нет занавесок, видно кирпичную стену через дорогу. Туалета нет – видимо, уборная одна на весь дом.
Как они будут жить здесь, в такой тесноте?
– Идем, – говорит бабушка, потушив папиросу в блюдце, полном окурков. – Я покажу вам, где сложить вещи.
Через пару часов они готовятся к первой ночи в новом жилище, в комнатушке, где пахнет вареной капустой и их телами. Вера устраивает на полу постель из одеял и укладывается рядом с сестрой.
– Мебель завтра перевезет мой знакомый с работы, – усталым голосом говорит мама.
Ольга начинает плакать. Все понимают, что мебель не улучшит их положения.
Вера берет сестру за руку. С улицы доносятся грохот подводы и ругань – и Вере кажется, что с этими звуками умирают ее мечты.
С того дня Вера постоянно зла на судьбу, и как бы она ни старалась скрыть эту злость, у нее не выходит. Она легко раздражается, придирается к мелочам. У них с мамой и Ольгой одна узенькая кровать на троих, и спят они так прижавшись друг к дружке, что одна не может даже пошевельнуться, не задев других.
Вера работает с раннего утра и допоздна, и даже дома ей некогда отдохнуть. Она готовит ужин для мамы и бабушки, таскает дрова, чтобы протопить печку на ночь, моет посуду. Трудится, трудится, трудится. Этот распорядок нарушается только по пятницам.
– Зря ты продолжаешь туда ездить, – говорит мама, когда они вместе с Ольгой выходят из дома. В пять утра на улице кромешная темнота.
Минуя кафе, они наталкиваются на захмелевших вельмож, и, глядя, как те смеются и обнимаются, Вера ощущает укол в груди. Они так молоды, так свободны – а она, хоть и младше них, с утра пораньше тащится с матерью на работу, вместо того чтобы распивать кофе, болтать о политике и писать о чем-нибудь важном.
Мама берет Веру за руку.
– Мне жаль, – шепчет она.
Вера сжимает ее ладонь. Обычно они не разговаривают о трудностях и о боли. Она хочет сказать матери, что все понимает и не сердится, – но, боясь, как бы не полились слезы, лишь кивает.
– Ну, до свидания, – наконец говорит мама, сворачивая к остановке трамвая.
– До вечера.
Всем троим в разные стороны.
Оставшись одна, Вера проходит еще пару кварталов до Дворца правосудия, где встает в длинную очередь.
– Фамилия, – хрипит гоблин, когда она наконец приближается к столу.
Вера называет фамилию, и он забирает ее документы, быстро, но цепко проглядывает их. Затем поднимается и стремительно удаляется по коридору. Она видит, как он входит в большую залу, отделенную стеклянной стеной. Там он переговаривается сначала с другими гоблинами, а затем с мужчиной в длинной черной мантии.