– Почему?
Мередит пожала плечами. Она и сама не знала ответа.
– Что ж, ты права, – сказала мать, откинувшись на подушки. – Я на самом деле устала.
Она еще ни разу не признавала ее правоту.
– Мы с Ниной о тебе позаботимся, не волнуйся. – Мередит чуть было не погладила мать по голове, как ребенка, но вовремя спохватилась.
Нина встала рядом.
– А о вас-то кто позаботится? – спросила мать.
Мередит хотела было ответить, но осеклась. Она вдруг поняла, что мать впервые в жизни обратилась к ним почти что ласково и что вопрос ее вполне справедлив.
Однажды матери не станет и останутся только Нина и Мередит. Будут ли они друг о друге заботиться?
– Ну, – спросила Нина, когда они вышли из спальни, – и давно ты подслушиваешь?
Мередит не замедлила шаг.
– С первого дня.
Нина побежала за ней по ступенькам.
– Тогда какого черта ты решила ее перебить?
Мередит вошла на кухню и поставила кипятиться воду.
– Уму непостижимо, – сказала она сестре, – обычно, глядя на мир через видоискатель, ты видишь все до мельчайших деталей.
– Да. Ну и что?
– А сегодня весь вечер сидела бок о бок с мамой и даже не заметила, что она еле держится.
– Чья бы корова мычала.
Мередит чуть не рассмеялась от столь ребячливого ответа.
– Слушай, я понимаю, что выдался тот еще день и тебе так и хочется с кем-нибудь поругаться, но, пожалуйста, не сейчас. Я лучше поеду домой и попробую выспаться в своей холодной кровати. Обсудим сказку завтра, идет?
– Идет. Но ты не отвертишься.
– Ладно.
После ее ухода Нина еще долго сидела одна на кухне, обдумывая то, что сказала сестра.
Ты даже не заметила, что она еле держится.
Это действительно было так.
Нина и правда не заметила, что мать устала. Конечно, она могла списать все на увлечение сказкой или на темноту, но в обоих случаях ей пришлось бы слукавить.
Когда-то давно она освоила несложный прием – научилась, глядя на мать, как бы ее не видеть. День, когда все это началось, она помнила до сих пор.
Нине было одиннадцать, и она еще не оставила попыток полюбить мать безусловной любовью. В тот год ее команда по софтболу пробилась на чемпионат штата, который проводился в Спокане.
Нина сгорала от нетерпения, несколько недель только и говорила, что о предстоящей поездке. Наконец-то мама будет мной гордиться, думала она. Как наивно.
Вспоминать этот день оказалось неожиданно больно.
Папа был на работе, поэтому отвозить ее на вокзал пришлось матери. Мэри Кей тоже ехала с ними и всю дорогу до станции не прекращала оживленно болтать со своей мамой. Когда они прибыли на место, Нина закинула рюкзак на плечо и побежала к стайке девчонок, смеясь и крича: «Пока, мам! Я помашу тебе из окна!»
Перед отходом поезда все девочки прилипли к окнам и стали махать родителям, выстроившимся на перроне.
Нина искала мать в толпе, но ее там не было.
Она даже не удосужилась помахать дочери на прощанье.
С того дня Нина, как и Мередит, стала папиной дочкой, почти перестала разговаривать с матерью и хоть чего-нибудь от нее ожидать.
Только так она могла оградиться от боли.
Но сейчас эту привычку придется переосмыслить. Годами, глядя на мать, она толком ее не видела; точно так же, как Мередит, слушая сказку, на самом деле ее не слышала. В представлении обеих сестер сказка была всего лишь занятной историей – и возможностью насладиться голосом матери.
Теперь же все было иначе.
Чтобы сдержать данное папе обещание, Нине придется хорошенько постараться: она должна будет по-настоящему увидеть мать и услышать ее. Каждое слово.
Глава 16
Всю ночь Нину тревожили сны о пленных королях, черных экипажах с запряженными драконами и девушках, готовых отдать ведьме палец в обмен на любовь.
В конце концов, оставив попытки выспаться, она потерла глаза, включила лампу и нашла ручку с блокнотом.
Сказка стала меняться.
Вернее, не совсем так: они добрались до той части, которую Нина прежде не слышала. Рассказывая историю о крестьянке и принце, мать еще не заходила так далеко. В этом Нина была уверена.
Да и деталей теперь так много, что трудно принять историю за обычную сказку. Что же все это значит?
Нина записала: Фонтанка (реальная).
Постукивая ручкой по блокноту, она прокрутила сказку в голове от начала.
Папиросы (с каких пор матери в сказках курят? и почему в начале сказки она не курила?).
Галина Какая-то-там. Фамилия балерины начисто вылетела у нее из головы, но она явно была русской.
С этой мыслью Нина спустилась в кабинет отца и включила компьютер. Интернет-соединение устанавливалось целую вечность, но как только появился доступ, она начала вбивать в поисковую строку все, что приходило на ум. Это занятие до того затянуло ее, что она чуть не подпрыгнула, когда Мередит дотронулась до ее плеча.
– Я так понимаю, ты не спала.
Нина отодвинула стул и вскинула голову:
– Все из-за сказки. Вчера она звучала по-новому, правда? Мы ведь раньше не слышали эту часть?
– Да, – согласилась Мередит.
– Ты заметила, что изменилось? Мать Веры курит и носит растянутые чулки, а Вера забеременела до свадьбы. Разве в сказках такое случается? А как тебе это: «Галина Уланова – великая русская балерина, которая до 1941 года танцевала в Ленинградском театре оперы и балета, а потом в Большом театре в Москве». И посмотри на картинку, видишь – на куполе корона и лира.
Мередит нагнулась к экрану.
– Точь-в-точь как описала мама.
Нина что-то набрала на клавиатуре, и на экране появилось изображение Летнего сада.
– Тоже реальный сад. Он находится в Санкт-Петербурге, который раньше был Ленинградом. А еще раньше – Петроградом. Похоже, как только у русских меняется власть, они тут же бросаются все переименовывать. Видишь мраморные скульптуры и липы? А вот Медный всадник. Только это не крылатая лошадь, а человек на коне, и стоит памятник на Сенатской площади.
Мередит сдвинула брови.
– Я нашла в папином ящике письмо. В нем какой-то профессор из Аляски спрашивает маму про Ленинград.
– Серьезно? – Нина снова склонилась над компьютером, ее пальцы бегали по клавишам, пока на экране не высветилась биография Галины Улановой. – «Особую популярность она имела в Ленинграде в тридцатые годы». Жаль, что мы не знаем, сколько маме лет… – Она ввела в поиск «Ленинград 1930».
На экране появились результаты поиска. Нина зацепилась взглядом за слова «Большой террор» и кликнула по ссылке.
– Слушай, – сказала она, когда страница наконец загрузилась. – «В тридцатые годы власть проводила массовые репрессии, в ходе которых силовые структуры подвергали арестам радикально настроенных крестьян, представителей этнических меньшинств и деятелей культуры. Этот период ознаменовался слежкой за гражданами, ночными арестами, тайными “следствиями”, многолетними тюремными сроками и расстрелами».
– Черные экипажи, – сказала Мередит, заглянув Нине через плечо. – Тайная полиция сталинского режима увозила людей на черных машинах.
– Черный князь – Сталин, – догадалась Нина. – Это рассказ в рассказе.
Она отодвинулась от компьютера. Они с Мередит переглянулись, и Нина впервые в жизни ощутила настоящую близость с сестрой.
– Значит, в сказке есть доля правды, – тихо сказала она. По спине побежали мурашки.
– Ты заметила, что мама перестала сходить с ума и терять связь с реальностью?
– Ни одного случая с тех пор, как она приступила к сказке. Как думаешь, папа предполагал, что от этого ей станет легче?
– Не знаю, – ответила Мередит. – Я понятия не имею, что все это значит.
– Я тоже. Но мы докопаемся.
Приехав в офис, Мередит никак не могла сосредоточиться на делах. Вряд ли кто-нибудь это заметил, но, сидя на встречах, отвечая на звонки и читая отчеты, она то и дело возвращалась мыслями к матери и ее сказке.
К концу дня она впала в такую же одержимость, что и Нина. После работы, заехав домой и покормив собак, она отправилась в «Белые ночи» и снова зашла в кабинет отца.
Усевшись на пушистом ковре, она нашла коробку с надписью «ДОКУМЕНТЫ И ПРОЧ., 1970–1980» и открыла ее.
С этого она и начнет. Пусть Нине нет равных в поиске информации, зато Мередит знает, где нужно искать в самом доме. Раз она нашла одно письмо о прошлом матери, наверняка найдет и другие. Может, какие-нибудь документы попали в неверно подписанные папки, а среди памятных мелочей обнаружатся фотографии.
Отыскав ту самую папку с надписью на русском, Мередит вытащила ее. Перечитав письмо от профессора Адамовича, она села за стол и включила компьютер. Первая же ссылка перенаправила ее на сайт Аляскинского университета.
Она взяла телефон и набрала указанный на сайте номер. Дозвониться получилось не сразу, но в конце концов ее все же перевели на Департамент русистики, и женщина с заметным акцентом спросила:
– Чем я могу вам помочь?
– Я бы хотела поговорить с профессором Василием Адамовичем.
– Надо же, – удивилась женщина, – давно я не слышала это имя. Профессор Адамович вышел на пенсию лет двенадцать назад. Его работу продолжают несколько очень достойных учеников, если хотите, я могу вас соединить с кем-то из них.
– Мне нужен именно профессор Адамович. Я бы хотела задать ему пару вопросов об одном из его исследований.
– Что ж, тогда, наверное, я вам помочь не смогу.
– Можно ли связаться с профессором напрямую?
– К сожалению, я не знаю.
– Спасибо, – с досадой сказала Мередит.
Она выключила телефон и подошла к окну кабинета, откуда открывался вид на зимний сад. Скамейка в этот теплый вечер пустовала, но, пока Мередит стояла у окна, во двор вышла мать, закутанная в огромный клетчатый плед, край которого волочился по траве. Она прошла по дорожке, прикоснулась к обеим медным колоннам, села на скамейку и достала из сумки вязанье.
Даже издалека Мередит видела, как низко мать опустила голову, как сгорблены ее плечи, – хотя перед дочерями мать всегда держалась прямо, сейчас, похоже, у нее не оставалось на это сил. Казалось, она что-то говорит – то ли себе под нос, то ли цветам, то ли… папе. Всегда ли у нее была такая привычка? Или только потеряв любимого, она завела обычай сидеть в зимнем саду и бормотать?