Мать и Ольга тоже проснулись и сидят на кровати. Саша тихо лежит рядом с Верой.
– Я не понимаю, что нам делать, – шепчет Ольга. В девятнадцать лет ей стоило бы мечтать о любви, о прекрасном будущем, а не размышлять о войне. – Сталин…
– Ш-ш-ш! – Мать бросает взгляд на спящую бабушку. Есть вещи, которые нельзя произносить вслух. Ольге пора бы это запомнить. – Завтра мы как обычно пойдем на работу, – продолжает она, – и послезавтра, и послепослезавтра мы будем делать, что делаем обычно. А пока что надо поспать. Повернись, Оля. Я тебя обниму.
Они снова укладываются, и Вера слышит, как скрипит под ними старенькая кровать. Она ложится рядом с мужем, пытаясь найти в тепле его тела утешение. Света в комнате не хватает, чтобы разглядеть его лицо, она различает только черные и серые пятна, но дышит он размеренно и ровно, и это помогает ей успокоиться. Она гладит его по щеке, ощущает под пальцами мягкую щетину, которая стала для нее столь же родной, как обручальное кольцо на пальце. Она тянется к лицу мужа, чтобы поцеловать, и когда их губы соприкасаются, весь мир на мгновение замирает, но Саша отстраняется и шепчет:
– Тебе нужно быть сильной, Верушка.
– Мы будем сильными, – шепчет она в ответ, теснее прижимаясь к нему.
Спустя два дня они просыпаются посреди ночи от непонятного грохота.
С бешено бьющимся сердцем Вера спрыгивает с постели и, перемахнув через кровать матери, пробирается к детям. Оконные стекла дребезжат от пальбы, из коридора несутся топот и крики.
– Быстрее, – с поразительным спокойствием говорит Саша.
Он собирает всех вокруг себя, пока мать Веры складывает еду – сколько получится унести. Только на улице, когда они стоят среди соседей под бледно-голубым небом, им становится ясно, в чем дело: это советские зенитки готовятся к предстоящим атакам.
Рядом с их домом нет укрытий на случай бомбежек. Мать предлагает соседям объединиться и завтра же обустроить в подвале убежище.
Выстрелы и сверхъестественная тишина сменяют друг друга. Саша смотрит на Веру. На руках у него спит Лева (он и не такое способен проспать), Аня стоит рядом, разглаживая накинутое на плечи одеяло и посасывая большой палец. Она отучилась от этого уже достаточно давно, но война пробудила младенческую привычку.
– Я должен идти на фронт, – говорит Саша.
Вера трясет головой; его взгляд пугает ее сильнее выстрелов.
– Я студент, да еще поэт, – говорит Саша, – а твой отец – враг народа.
– Твои стихи не опубликованы…
– Я под подозрением, Вера, и ты это знаешь. Под подозрением так же, как и ты.
– Ты не можешь уйти. Я тебя не пущу.
– Все уже решено, Вера, – говорит он. – я записался в народное ополчение.
К ним подходит мать, сжимает Верину руку.
– Разумеется, Саша пойдет на войну, – спокойно произносит она, и Вера понимает, что мама пытается предостеречь ее. Нельзя переставать играть роль. Даже сейчас, когда палят зенитки, на их улице маячит черный воронок.
– Так нужно, – говорит Саша. – Красная армия лучшая в мире. Мы быстро зададим немцам жару, и совсем скоро я буду дома.
Вера чувствует, что Аня, которая вцепилась в ее ладонь, ловит каждое слово, да и все соседи, и даже совсем незнакомые люди вокруг – все прислушиваются к их разговору. Она не забыла, что именно полагается чувствовать и говорить, но сомневается, хватит ли ей сейчас сил притворяться. Ведь однажды отец уже сказал очень похожую фразу: «Не волнуйся, Вера. Я всегда буду рядом».
– Пообещай, что вернешься ко мне, – просит она.
– Обещаю, – спокойно говорит Саша.
Но Вера знает, что такие обещания бессмысленны и бесполезны. Повернувшись к матери и уловив в ее взгляде то же понимание, Вера вдруг видит свое детство в новом свете. Ради детей ей придется быть сильной.
– Постарайся сдержать слово, Александр Иванович.
На следующее утро она просыпается до рассвета и в сумрачной тишине отыскивает фотографию, сделанную в день свадьбы.
Сквозь пелену слез она смотрит на их радостные, светлые лица, затем достает фотографию из рамки и, сложив вчетверо, прячет в карман своего пальто.
За спиной слышится шорох, и она чувствует Сашины ладони у себя на плечах.
– Я люблю тебя, Верушка, – нежно говорит он, целуя ее в щеку.
Хорошо, что он не видит ее лица. Ей вряд ли хватило бы сил взглянуть ему в глаза, произнося:
– Я тоже люблю тебя, Саша.
«Возвращайся ко мне».
И он уходит на фронт.
Глава 19
Вере и Ольге повезло с работой. Ольга работает в Эрмитаже, а Вера – в Государственной публичной библиотеке. Проводя дни в тихих, сумрачных кабинетах, обе упаковывают в ящики великие картины и книги, помогая сберечь для следующих поколений культурное наследие страны. Когда рабочий день подходит к концу, Вера в одиночестве бредет домой. Иногда она делает крюк через Летний сад и вспоминает, как познакомилась с Сашей, но с каждым днем ей все труднее воссоздавать тот день в памяти. Ленинград уже не узнать. Медный всадник скрылся под мешками с землей и деревянными щитами, над Смольным натянули маскировочные сетки, а позолоченный шпиль Адмиралтейства спрятали под серым чехлом. Повсюду лихорадочно сооружают бомбоубежища, стоят в очереди за продуктами, копают траншеи. Небо по-прежнему ясное и голубое, и бомбы еще не падают, но все знают, что скоро это случится. Репродукторы каждый день передают новости о продвижении вражеских войск. Никто не верит, что немцы доберутся до Ленинграда, этого волшебного города, возведенного на костях и болотах, но бомбардировщики врага появятся. Можно не сомневаться.
По дороге домой Вера заходит в сберкассу и снимает с книжки двести рублей – разрешенную в месяц сумму. Получив деньги, она встает в очередь за тремя буханками хлеба и маслом. Сегодня ей повезло: после долгого ожидания ей достаются продукты. Бывало, они кончались ровно тогда, когда она подходила к прилавку.
Когда к восьми она добирается домой, Аня и Лева играют в войну: прыгают с кровати на кровать, изображая, как стреляют друг в дружку.
– Мама! – кричит Лев. Его лицо расплывается в беззубой улыбке, он подскакивает к Вере и бросается ей на шею. Аня спешит вслед за братом, но обнимает маму совсем не так крепко, как он. Всем видом она показывает, как сильно ее удручает война. Ей надоело весь день торчать в детском саду, а после шести идти к соседке, «вонючей тетушке Невской».
– Как вы тут, детки? – спрашивает Вера, все равно прижимая Аню к себе. – Что делали сегодня в детском саду?
– Я уже большая для детского сада, – заявляет Аня, сосредоточенно хмурясь.
Вера гладит ее по голове и уходит на кухню. Когда она ставит на плиту кастрюлю с водой, домой возвращается Ольга.
– Ты уже слышала? – запыхаясь, спрашивает она.
Вера оборачивается:
– О чем?
Ольга тревожно оглядывается на Аню и Льва, играющих с палками-ружьями, понижает голос:
– Детей эвакуируют из Ленинграда.
В утро перед эвакуацией Вера просыпается с ощущением тошноты. Она не может так поступить, не может отослать детей неизвестно куда и спокойно жить дальше. Она лежит в постели – единственное время, когда в их переполненной квартире можно побыть наедине с собой, – и таращится на потолок, испещренный бурыми разводами. Слышно, как в паре шагов от нее, на соседней кровати, беспокойно ворочается мать и посапывает Ольга.
– Вера? – окликает мама.
Вера поворачивается к ней и видит, что та за ней наблюдает. Их кровати стоят так близко, что, протянув руки, можно коснуться друг друга. Ольга переворачивается на другой бок, и старое одеяло сползает с маминого плеча.
– Даже не думай, – говорит мама. Неужели и Вера однажды сможет читать мысли своих детей?
– Как же не думать? – отвечает она. Всю жизнь Вера старалась быть советским человеком: следовать правилам, подчиняться, не выделяться. Но теперь… как она может покориться такому указу?
– У Сталина повсюду глаза. Он знает, где немцы, и понимает, где надо укрыть наших детей. Все дети должны уехать. Выбора нет.
– Что, если я больше их не увижу?
Мать откидывает одеяло, встает, и вот уже нет того крошечного расстояния, которое отделяло их друг от друга. Она забирается к Вере в постель, на Сашину сторону, прижимает дочь к себе и, как в детстве, начинает гладить ее по черным волосам.
– Нам, женщинам, всегда приходится принимать решения за других… а когда мы становимся матерями, ради детей должны выдержать все испытания. Ты защитишь их. Будет больно и им, и тебе. Но ты обязана скрыть от них свою боль и сделать все, что поможет им выжить.
– Саша тоже сказал, что мне нужно быть сильной.
Мама кивает.
– Сомневаюсь, что мужчинам дано это понять. Даже таким, как твой Саша. Стоит им обзавестись винтовками и идеями, они начинают думать, что познали настоящую стойкость.
– Сейчас ты уже говоришь о папе.
– Возможно.
Они еще немного лежат молча.
Впервые за долгое время Вера вспоминает отца. Это мучительно, но все же легче, чем думать о предстоящем. Она закрывает глаза и, погрузившись в темноту, переносится на крыльцо их бывшего дома.
Она вышла проводить папу; даже в шерстяных перчатках у нее дрожат руки, а пальцы ног коченеют от холода.
– Я тоже хочу пойти в кафе, – умоляет она, поднимая к нему лицо. Падает легкий снег, и снежинки оседают у нее на щеках.
Отец улыбается, и его черные густые усы так знакомо топорщатся.
– Девочкам там не место, Верочка, ты же знаешь.
– Но я хочу послушать твои стихи. Анна Ахматова тоже там будет, а она женщина.