Я вас люблю.
Тут Вера осекается и каменеет. Она не сказала, что любит их. Боялась, что от этого они только сильнее заплачут, и потому сдержала в себе самые важные слова, без которых остальные не имеют значения.
Из самых глубин ее нутра прорывается мучительный крик. С этим криком Вера проталкивается назад сквозь толпу, протискивается мимо женщин, провожающих ее обреченными, пустыми взглядами. Наконец ей удается пробраться к паровозу.
– Я рядовая служащая, – говорит она партийной работнице, которая стоит у входа, лицо у нее усталое и безразличное.
– Документы?
– Обронила в толкучке. – Вера машет на людское месиво.
Во рту появляется горький привкус обмана, к горлу подступает тошнота. Такие случаи привлекают внимание, а ничто на свете – даже война – не может быть страшнее, чем внимание Народного комиссариата. Вера расправляет плечи и продолжает:
– Партийные работники плохо следят за эвакуацией. Их работа неэффективна. Полагаю, нужно об этом доложить.
Угроза срабатывает: уставшая партийка выпрямляет спину и коротко кивает:
– Да. Вы правы. Я буду бдительнее.
– Хорошо.
С колотящимся сердцем Вера проходит мимо нее и поднимается в поезд. Каждую секунду она ждет, что кто-то догонит ее, назовет самозванкой и вытащит наружу.
Но никто за ней не приходит, так что она замедляет шаг, идет про вагону, вглядываясь в детские лица. Как селедки в бочке, дети теснятся на серых лавках. Сейчас лето, но все в шапках и пальто; их матери об этом молчат, но ни одна не верит, что дети вернутся домой через пару недель. Маленькие лица лоснятся от пота и слез. Все до ужаса тихие. Никто не болтает, не смеется и не играет – дети просто сидят, онемевшие и напуганные. Есть в вагоне и несколько женщин. Сопровождающие, воспитательницы из детских садов и, должно быть, пара таких, как Вера, – тех, кто неспособен ни отпустить детей, ни пойти против государственного указа.
Она старается не думать о том, что натворила и что теперь будет с ее семьей. Без ее зарплаты им не прожить…
Поезд будто пробуждается ото сна. Звучит гудок, и вагон приходит в движение. Не решаясь взглянуть чужим детям в глаза, Вера идет от скамьи к скамье, вагон за вагоном.
– Мама!
Сквозь дребезжание поезда до нее доносится звонкий голос дочери. Вера продолжает идти и добирается до узкой скамьи, на которой, прижавшись друг к другу, сидят ее дети – слишком маленькие, чтобы дотянуться до окон.
Она опускается на скамью, сажает их к себе на колени и осыпает поцелуями.
На круглом личике Левы, взмокшем от пота, дорожки от пролитых слез и грязные разводы, Вера не представляет, когда они появились. Но сейчас он не плачет. Вера боится, что в его душе что-то сломалось, что он больше не тот наивный ребенок, каким был до прощания на перроне.
– Ты сказала, нам надо уехать.
В горле у Веры встает ком, и ей удается только кивнуть.
– Я держала его за руку, мамочка, – серьезно говорит Аня. – Ни разу не отпустила.
Как и подобает сознательному советскому гражданину, Вера не оспаривает решений правительства. Раз Сталин пожелал защитить детей, отослав из города, она посадила их в поезд. И хотя, поехав с ними, она проявила недоверие к государству, но чем дальше они отъезжают от Ленинграда, тем незначительней ей кажется ее проступок. Она доедет с детьми до пункта назначения и убедится, что там безопасно, а потом вернется к работе в библиотеке. Если повезет, ей хватит на все про все пары дней. Она объяснит начальнице, что выполняла гражданский долг: содействовала эвакуации, предписанной партией.
В Советском Союзе все определяют правильные слова. Такие как «гражданский, эффективный, необходимый». С их помощью можно усыпить бдительность. Если Вера будет держаться уверенно и отважно, то, возможно, все обойдется.
Главное, чтобы мама не волновалась. И Оля тоже.
– Мамочка, я хочу есть, – бурчит Лева, свернувшись калачиком у нее на коленях. Он обнимает серого кролика и, посасывая палец, поглаживает его розовые атласные ушки.
Они в пути всего пару часов, и пока никто не обмолвился ни о пайке, ни о стоянке, ни о том, сколько вообще до прибытия.
– Потерпи немного, мой Львенок, – говорит Вера, похлопывая его по плечу.
У детей в поезде оцепенение постепенно сменяется тревогой. Одни хнычут, другие начинают плакать. Вера хочет достать кулек изюма, который прихватила из дома, как вдруг раздается громкий гудок. Не тот короткий сигнал, который подается у переездов, а долгий, не замолкающий звук, похожий на женский крик. Скрежещут тормозные колодки; поезд сотрясается и замедляет ход.
Со всех сторон грохочут выстрелы. Слышится гул самолетов, а затем – оглушительные взрывы.
Снаружи повсюду огонь. В поезде вспыхивает паника. Дети визжат, сбиваются к окнам.
В вагон входит женщина в гимнастерке и мятых синих брюках.
– Всем из вагона! – командует она. – Живо! Бегите в амбар позади состава. Сейчас же!
Вера хватает сына и дочь, бежит к выходу. Вырвавшись вперед, она запоздало осознает, что должна помочь остальным детям, но мыслить здраво она сейчас неспособна. Над головами скользят тени – самолеты, грохочут взрывы, во все стороны летят огненные брызги.
Крики, дым, пламя. Вере удается разглядеть только горящие здания, черные дыры в земле, которые тут же заволакивает черный дым.
Немцы уже здесь, это их танки, пулеметы, бомбы.
Вера видит бегущего человека в форме.
– Где мы? – кричит она.
– Километров сорок от Луги[19], – кричит он, не останавливаясь.
Она прижимает к себе детей. Они плачут; лица перемазаны копотью. Смешавшись с толпой, они бегут к большому амбару, уже заполненному людьми.
Внутри духота, пахнет страхом, дымом и потом. Снаружи гул самолетов, свист падающих снарядов, взрывы.
– Они привезли нас прямо к немцам, – с горечью произносит одна из женщин.
Десятки голосов тут же на нее шикают, но сказанного не воротишь. Ее слова проникают в мысли Веры, как осколок металла, от которого невозможно избавиться.
Все эти люди – в основном дети – отчаянно ждут наступления ночи, которая может и не принести спасения. Как верить вождю, который отправляет детей в лапы врага?
Слава богу, что она села в поезд. Как бы ее малыши справились без нее?
Она знает, что будет возвращаться к этой мысли еще тысячу раз – и, наверное, плакать от облегчения. Но все это позже. А пока надо действовать.
– Нам нужно уходить, – говорит она тихо. Очередная бомба падает рядом с амбаром, балки трясутся, на головы сыплется труха. Вера повышает голос: – Нам нужно уходить. Если в амбар попадет бомба…
– Нам сказали оставаться здесь, – возражает кто-то из женщин.
– Да, но… наши дети. – Вера не решается произнести то, о чем думает, вслух. Но женщины понимают ее без слов, она видит это по их глазам. – Я увожу отсюда своих детей. Все, кто хочет, могут идти со мной.
По амбару пробегает гул. Вера не удивляется. Все сейчас живут в страхе, и неизвестно, кто погубит тебя быстрее – немцы или НКВД.
Она крепко сжимает ладони детей и медленно продвигается сквозь толпу. Чужие дети сторонятся, пропуская их. В обращенных на нее взглядах Вера видит недоверие и страх.
– Я с вами, – говорит вдруг одна из женщин. Она уже в возрасте, лицо в морщинах, седые волосы убраны под грязный платок. К ней жмутся четыре ребенка в зимней одежде, лица припорошены пеплом.
Больше никто не решается присоединиться.
Две женщины и шестеро детей с трудом проталкиваются к выходу. Поля заволокло серым дымом.
– Надо торопиться, – говорит женщина.
– Сколько отсюда до Ленинграда? – спрашивает Вера.
Она уже не уверена, что сделала правильный выбор. В поле ничто не защитит их от бомб. Слева взрывается дом.
– Километров девяносто, – отвечает женщина. – Не будем тратить силы на разговоры.
Вера подхватывает Леву и стискивает ладошку Ани. Она не сможет нести сына долго, но хочет продержаться, на сколько сил хватит. Так надежнее. Маленькое сердце колотится возле ее груди.
В последующие годы из ее памяти начисто сотрутся все тяготы этой дороги, она забудет, как дети в кровь стерли ноги, как кончилась еда, как они, точно преступники, ночевали на сеновалах, каждую секунду ожидая услышать взрывы и гул самолетов, как просыпались в панике и ощупывали себя, уверенные, что попали под обстрел. Зато она будет помнить, как шоферы грузовиков соглашались их подвезти; как добрые люди делились хлебом и расспрашивали об обстановке на юге. Она будет помнить, как рассказала им все, что узнала о войне: про страх, огонь и горы мертвых тел в придорожных канавах.
Когда Вера с детьми наконец добирается до дома и падает в мамины объятия, она полностью обессилена, истощена, грязна настолько, что ее не узнать, башмаки протерлись до дыр, ноги ноют нещадно даже после того, как долго отмокали в горячей воде. Но все это не имеет значения. По крайней мере, сейчас.
Сейчас нужно думать о Ленинграде, ее чудесном белом городе, ее доме. Немцы совсем близко, и Гитлер поклялся, что сровняет ее город с землей.
Вера знает, что должна делать.
Завтра чуть свет она встанет с узкой кровати и оденется потеплее. Сложит в сумку сухой паек и, как тысячи молодых ленинградок, отправится на юг – защищать любимый город. Это их общий долг.
– Мы должны задержать немцев у Луги, – говорит Вера.
Мать закрывает глаза, осознав, о чем речь.
– Там нужны люди.
Мама не спрашивает, как и зачем, не спрашивает, для чего это Вере. Все ясно и без слов. Прошло не так много времени с начала войны, а Ленинград уже превращается в город женщин. Все мужчины, от четырнадцати до шестидесяти лет, ушли на фронт; теперь и женщинам пора бороться.