– О чем профессор хотел тебя расспросить? – спросила Мередит, и хотя голос ее звучал тихо, однако в глазах читалась решимость.
– О Ленинграде, – ответила мама. – Власти много лет замалчивали те события. Советский человек привык все и всегда скрывать, и я боялась хоть с кем-нибудь об этом заговорить. Но причин для страха больше не осталось. Завтра мне исполнится восемьдесят один. Поздно бояться.
– Завтра у тебя день рождения? – хором спросили Нина и Мередит.
Мама почти улыбнулась.
– Жить, все про себя скрывая, было проще. Да, завтра мой день рождения. – Она отпила горячий шоколад. – Я поеду с вами к профессору, но предупреждаю сразу: вы еще пожалеете, что в это ввязались.
– Почему ты так говоришь? – спросила Мередит. – Мы узнаем тебя настоящую, разве можно об этом пожалеть?
Мама долго молчала. Затем медленно повернулась к старшей дочери и сказала:
– Можно.
В Кетчикане жизнь вращалась вокруг лосося: здесь его добывали, засаливали, перерабатывали на полуфабрикаты. Город славился влажным климатом, и на берегу туристов встречал огромный датчик осадков с надписью «Собиратель жидкого солнца».
– Смотрите, – сказала Мередит, указывая на сквер через дорогу, где мужчина с длинными черными волосами вырезал из ствола тотемный столб. Вокруг него уже собралась толпа.
Нина отважилась взять маму за руку:
– Пойдемте глянем.
К ее удивлению, мама кивнула и дала перевести себя через дорогу к скверу.
Когда они подошли к мужчине, зарядил дождь. Зрители разбрелись в поисках укрытия, но мама, не пожелав уходить, стала наблюдать за работой. В умелых руках мужчины металлический резак обрабатывал ствол дерева, превращая шероховатую древесину в гладкую. Они заметили, что из столба постепенно проступает лапа.
– Это медведь, – догадалась мама, и мужчина оглянулся на них.
– А у вас зоркий глаз.
Нина пригляделась к нему. Смуглое обветренное лицо избороздили морщины, виски тронуты сединой.
– Это для моего сына, – объяснил он и указал на птицу с длинным клювом, уже вырезанную у основания столба, – ворон – тотемное животное нашего клана. А это Гром-птица[21], она вызвала шторм, из-за которого размыло дорогу. А медведь – это мой сын.
– Значит, вы вырезаете историю вашей семьи?
– Это погребальный тотем. В память о нем.
– Очень красивый, – сказала мама, и Нина за шелестом дождя узнала тот самый «сказочный» голос. И в этот момент все встало на свои места – Нина поняла, почему для сказки маме нужна была темнота и почему ее голос преображался. Это был голос утраты. Он оживал, когда мама позволяла прорваться боли…
Они постояли еще немного, наблюдая, как лапа медведя обретает четкие очертания, и направились на Крик-стрит. Прежде там располагался район красных фонарей, но теперь на его месте вдоль реки соорудили деревянную набережную на сваях с магазинами и ресторанами. Они нашли симпатичную закусочную с красивым видом и сели за сосновым столом у окна.
На набережной, несмотря на дождь, было полно туристов – с пакетами в руках они перебегали из магазина в магазин, точно антилопы в сезон миграции. Колокольчики над дверями лавок перекликались, наигрывали какую-то мелодию.
– Добро пожаловать к капитану Крюку, – сказала хорошенькая молодая официантка в ярко-желтом комбинезоне и красной клетчатой рубашке. На ее темных кудрях сидела желтая рыбацкая шляпа, а на бейдже значилось имя Бренди. Она вручила каждой большое ламинированное меню в форме рыболовного крючка.
Через пару минут она вернулась и приняла заказ: три порции фиш-энд-чипс и три стакана чая со льдом.
– Интересно, как бы выглядел наш семейный тотем, – сказала Мередит, когда официантка ушла.
Повисло молчание. Все трое переглянулись.
– В основе располагался бы папа, – сказала Нина, – он корень нашей семьи.
– Он был бы медведем, – добавила Мередит, – а Нина орлом.
Орел. Одиночка. Тот, кто всегда готов улететь. Нина нахмурилась, не придумав, как возразить. Ее жизнь оставила следы в самых разных уголках мира, но почти ни одного в родном доме. Кроме ее семьи, никто бы не разместил Нину на тотеме, и сейчас она, хотя всю жизнь жаждала быть свободной и независимой, ощутила одиночество.
– Мередит – это львица: всегда обо всех заботится и помогает членам прайда держаться вместе.
– А ты, мама, каким бы животным могла быть? – спросила Мередит.
Мать пожала плечами:
– Меня, наверное, не было бы на тотеме.
– Думаешь, ты не оставила в нашей семье никаких отпечатков?
– Даже если оставила, то о них нечего вспоминать.
– Папа любил тебя пятьдесят с лишним лет, – сказала Мередит. – Это что-то да значит.
Мама глотнула холодного чая и стала вглядываться в дождь за окном.
Официантка принесла еду. Нина резко вскочила, прошептала что-то ей на ухо и снова села за стол. Они принялись за сочный палтус и картошку фри, обсуждая впечатления от дня, проведенного в Кетчикане, – вспомнили украшения с вкраплениями золота в витринах магазинов, самобытное искусство индейцев, традиционные свитера ковичан, что носят местные жители, и белоголового орлана, сидевшего на вершине одного из тотемов. Любая семья туристов, приехавших в Кетчикан, могла бы вести точно такую беседу, но Нине она казалась почти волшебной. Когда мама рассказывала, что показалось ей интересным, она как будто оттаивала – несмотря на то что говорила самые обыкновенные вещи. К концу обеда она даже начала улыбаться.
Официантка собрала пустые тарелки. Но, вместо того чтобы принести счет, она поставила перед матерью тарелку с маленьким тортом. Над сливочным кремом приплясывало пламя тонкой свечи.
– С днем рождения, мама, – хором сказали обе ее дочери.
Мама смотрела на огонек.
– Мы всегда мечтали отпраздновать твой день рождения. – Мередит накрыла рукой ладонь матери.
– Я совершила так много ошибок, – сказала мать.
– Все совершают ошибки, – отозвалась Мередит.
– Нет. Я… Я не хотела, чтобы все было так… Я хотела все рассказать вам… но от стыда даже не могла посмотреть вам в глаза.
– Но сейчас-то ты смотришь на нас, – сказала Нина, хоть это и было не совсем так. На самом деле мама не отводила взгляда от пламени. – Ты хочешь рассказать нам свою историю. И всегда хотела. Поэтому и придумала сказку.
Мама покачала головой.
– Вера – это ты, – тихо сказала Нина.
– Нет, – возразила мама, – та девушка – это не я.
– Но когда-то ты ею была, – сказала Нина, ненавидя себя за настойчивость, но не в силах остановиться.
– Ты как собака с костью, – вздохнула мама. – Да. Когда-то давно я была Верой Петровной Марченко.
– Но почему…
– Довольно, – отрезала мама. – Я впервые отмечаю с дочками свой день рождения. Все остальное потом.
Глава 21
За ужином на лайнере они болтали о пустяках и пили вино, поднимая бокалы за мамин восемьдесят первый день рождения. Насладившись едой, они пошли гулять по огромному судну, сверкающему как Лас-Вегас, и забрели в амфитеатр, где выступал фокусник в расшитом стразами оранжевом комбинезоне. Он заставил исчезнуть и появиться полуодетую ассистентку, вручил ей бумажные розы, которые превратились в белых голубок и разлетелись по залу, разрезал девушку на кусочки и снова собрал.
После каждого фокуса мама оживленно хлопала и широко улыбалась, совсем как ребенок.
Мередит не могла отвести от нее взгляд. Впервые видя маму такой радостной, даже почти счастливой, она осознала, какой холодной всегда была ее красота. Сегодня мамино лицо сияло совсем по-другому – мягче, теплее.
Когда представление закончилось, они отправились в сторону кают. В проходах, где слышался гвалт пассажиров и звон игровых автоматов, только они трое были до странного тихими. После шоколадного торта со свечкой что-то между ними переменилось, хотя Мередит пока не понимала, что именно, и не знала, как это скажется на их отношениях. Одно было ясно: отныне она не сможет, как раньше, держаться на расстоянии. Больше двадцати пяти лет она отгораживалась от мамы высокой стеной, глядела мимо и ничего от нее не ждала. В этой дистанции Мередит обрела силу – или то, что принимала за нее. Сейчас силы в ней почти не осталось. Она была даже рада, что сегодня уже поздно для сказки.
У двери в их каюту Нина остановилась.
– Хороший был день, мам. С днем рождения. – Она неуклюже подошла к матери, торопливо обняла ее и отстранилась прежде, чем та успела отреагировать.
Мередит хотела было поступить так же, но, заглянув в мамины голубые глаза, отчего-то внезапно ощутила себя совсем беззащитной.
– Ты… ты сегодня наверняка устала, – произнесла она с нервной улыбкой. – Надо ложиться спать, а утром встать пораньше. Завтра будем проплывать Глейшер-Бей. Говорят, там безумно красиво.
– Спасибо за праздник, – еле слышно сказала мама и удалилась в свою каюту.
Мередит отперла дверь, и они вошли к себе.
– Чур, я первая в душ, – ухмыльнувшись, сказала Нина.
Мередит пропустила ее слова мимо ушей, стянула с кровати одеяло и вышла на маленький балкон. Отсюда даже в темноте она различила побережье. Вдалеке горели огни – знак, что где-то там живут люди.
Она прислонилась к раздвижной двери и задумалась, сколько еще горизонтов скрыто от ее глаз. Где-то в мире существуют тысячи красот и загадок – неважно, видит она их или нет. Все зависит только от угла зрения. Так же и с мамой. Может, все ответы с самого начала были у них перед носом, но она, Мередит, смотрела не с того ракурса или ей не хватало света, чтобы их разглядеть.
– Мередит, это ведь ты?
Услышав мамин голос с балкона справа, Мередит вздрогнула. Еще одно отрезвляющее открытие: пусть в темноте ее балкон казался обособленным от других, но борт корабля был унизан сотнями точно таких же.
– Да, мам, – отозвалась Мередит. Она лишь смутно различала мамин силуэт и отблеск на ее седых волосах.
В этом они с мамой похожи: обе в минуты смятения любили в одиночестве выйти на воздух.