Мередит ясно расслышала в его голосе смех и любовь, когда он сказал:
– Милая, дети от нас давно сбежали. Можем поехать куда захотим.
Глава 24
Джуно воплощает собой дух Аляски: он считается столицей штата, но не имеет дорожного сообщения с соседними городами. Добраться сюда можно только по воздуху или по воде. Этот городок с хаотичной застройкой зажат между громадинами заснеженных гор и гигантскими – размером с иной штат – ледяными глыбами, он крепко держится за прошлое, восходящее к первым поселенцам и коренным жителям.
Если бы они не приехали сюда с конкретной целью – и если бы не шел такой ливень, – то Нина наверняка потащила бы их на экскурсию по леднику Менденхолл. Вместо этого все трое стояли у дома престарелых Глейшер-Вью.
– Тебе страшно, мам? – спросила Мередит.
– Насколько я понимаю, сам профессор на встречу не соглашался.
– Так и есть, – ответила Нина. – Но я кого угодно смогу уговорить.
Мама улыбнулась:
– Да уж, в этом мы убедились.
– Так что, тебе страшно? – спросила Нина.
– Нет. Нужно было сделать это еще годы назад. Тогда бы я, может… Нет. Мне не страшно делиться своей историей с человеком, который собирает такие рассказы.
– Тогда бы ты что?
Мать повернулась к ним. Шерстяной капор отбрасывал тень на ее лицо.
– Я хочу, чтобы вы знали, как много для меня значит эта поездка.
– Ты как будто с нами прощаешься, – заметила Нина.
– Наверное, сегодня вы услышите о моих самых ужасных поступках.
– Все мы делаем ужасные вещи, мам, – сказала Мередит. – Зря ты переживаешь.
– Да ну? Думаешь, все мы? – Мама презрительно хмыкнула. – Такую чушь могут сказать разве что в телевизоре. Прежде чем мы войдем, я хочу кое-что вам сказать. Я люблю вас. – Ее голос дрогнул, стал резче, однако взгляд, напротив, смягчился. – Моя Ниночка… моя Мерушка.
И, прежде чем они успели проникнуться сладким и почти русским звучанием своих имен, мама решительно развернулась и направилась к дому престарелых.
В свои восемьдесят один она шла так быстро, что Нина еле ее догнала.
Мама подошла к стойке и улыбнулась администратору – круглолицей черноволосой женщине в красном свитере с вышивкой бисером.
– Наша фамилия Уитсон, – сказала Нина. – Я писала профессору Адамовичу, что мы сегодня к нему заглянем.
Женщина нахмурилась и стала листать календарь.
– Ах да. Его сын Макс подойдет к двенадцати и проводит вас. Хотите пока выпить кофе?
– Да, спасибо, – сказала Нина.
Женщина объяснила, куда идти, и они отправились в комнату ожидания, увешанную черно-белыми снимками с эпизодами из истории Джуно.
Нина села перед панорамным окном в неожиданно удобное кресло. Отсюда открывался вид на лес за пеленой дождя.
Минута шла за минутой. Появлялись и уходили какие-то люди – кто на своих двоих, а кто в инвалидной коляске, – и комната то заполнялась голосами, то снова стихала.
– Интересно, как здесь выглядят белые ночи, – тихо сказала мать, глядя в окно.
– Чем дальше на север, тем красивее, – ответила Нина. – По крайней мере, я так читала. Но если повезет, то здесь можно застать даже северное сияние.
– Северное сияние, – повторила мать, откидываясь в кресле. – Иногда ночью папа водил меня на прогулку, пока дома все спали. Шепотом будил меня, говорил: «Верочка, моя маленькая писательница», укутывал одеялом и за руку вел на улицу, смотреть на ленинградское небо. Невозможная красота. Божественное чудо, тихо говорил он. Тогда все, что он говорил, было опасно произносить вслух. Но мы еще об этом не знали. – Она вздохнула. – По-моему, я впервые говорю о нем так невзначай. Вспоминаю какой-то обыденный случай.
– Наверное, тебе больно? – спросила Мередит.
Немного подумав, мама ответила:
– Это светлая боль. Мы всегда боялись даже упоминать о нем. Вот до чего довел людей Сталин. Когда я только приехала в Штаты, меня поразило, насколько свободно американцы высказывают любые мысли. А уж в шестидесятые и семидесятые… – Она с улыбкой покачала головой. – Мой папа был бы в восторге от сидячих забастовок или студенческих шествий. Он был точь-в-точь как они… как Саша и ваш отец. Такой же мечтатель.
– Вера тоже любила мечтать.
Мать кивнула:
– До определенного времени.
В комнату вошел мужчина во фланелевой рубашке и выцветших джинсах. Его лицо с острыми чертами наполовину скрывала густая черная борода, и было трудно угадать, какого он возраста.
– Миссис Уитсон?
Мать медленно поднялась с кресла.
Мужчина, подавшись вперед, протянул ей руку:
– Меня зовут Максим. Я сын Василия Адамовича, ради встречи с которым вы проделали такой путь.
Нина и Мередит тут же встали.
– Прошло много лет с тех пор, как ваш отец написал мне, – сказала мать.
Максим кивнул:
– И с того времени он, увы, перенес инсульт. Он почти не может разговаривать, а левая часть его тела парализована.
– Значит, мы зря вас побеспокоили, – сказала мама.
– Нет. Вовсе нет. Я продолжаю вести некоторые его проекты, в том числе о блокаде Ленинграда. Собирать рассказы свидетелей – очень важное дело. Правду о тех событиях стали освещать только в последние двадцать лет. В Советском Союзе мастерски хранили секреты.
– Это точно, – сказала мама.
– Если вы готовы пройти в его комнату, я запишу ваш рассказ для архива. Возможно, реакция отца не будет заметна, но уверяю вас, он очень рад наконец включить туда вашу историю. Это будет пятьдесят третье собранное им свидетельство человека, пережившего блокаду. До конца года я планирую съездить в Санкт-Петербург и запросить дополнительные материалы. Ваша история поможет общему делу, миссис Уитсон. Не сомневайтесь.
Мать кивнула, и Нина спросила себя, что та чувствует, подойдя так близко к финалу рассказа.
– Я провожу вас, – сказал Максим.
Он развернулся и повел их мимо сгорбленных старушек с ходунками и старичков в инвалидных креслах по ярко освещенному коридору. Нужная комната располагалась в его дальнем конце.
В центре комнаты стояла узкая койка вроде больничной, а рядом с ней – несколько стульев, принесенных, по-видимому, специально для них. На кровати лежал морщинистый старик с иссохшим лицом и тонкими как щепки руками. На почти лысой, покрытой пигментными пятнами голове и из сморщенных розовых ушей торчали клочки седых волос. Заострившийся нос напоминал клюв хищной птицы, а бледные губы едва можно было разглядеть. Когда они вошли, его правая рука затряслась, а правый уголок рта приподнялся в подобии улыбки.
Максим наклонился к отцу и что-то прошептал ему на ухо.
Старик ответил, но Нина не смогла разобрать ни слова.
– Он говорит, что рад с вами встретиться, Аня Уитсон. Он долго вас ждал и благодарит вас всех за визит.
Мама кивнула.
– Садитесь, пожалуйста, – Максим указал на стулья. На столе возле окна стоял медный самовар, рядом тарелки с варениками, яблочным пирогом, нарезанным сыром и крекерами.
Василий что-то сказал; его голос потрескивал, как сухие листья.
Максим выслушал его и покачал головой:
– Прости, папа, я не понимаю. По-моему, он говорит что-то про дождь, но я не уверен. Я запишу ваш рассказ на диктофон. Вас это устроит, Аня? Могу я к вам так обращаться?
Мама разглядывала сверкающий медный самовар и ряд фарфоровых чашек с серебристой каемкой.
– Да, – ответила она по-русски и махнула рукой.
Нина сообразила, что все еще стоит, и села на стул рядом с Мередит.
В комнате на мгновение воцарилась тишина. Слышно было лишь, как стучат капли дождя.
Мама медленно вдохнула и выдохнула.
– Я так долго рассказывала эту историю одним способом, что даже не знаю, с чего начать.
Максим включил диктофон. Послышался громкий щелчок, и началась запись.
– Меня зовут не Аня Уитсон. Ею я стала позже. – Она сделала еще один глубокий вдох. – Меня зовут Вера Петровна Марченко-Уитсон, и я родом из Ленинграда. Я неразрывно связана с этим городом. Когда-то давно я знала каждую его улицу не хуже, чем свои ладони. Но вас интересует не моя юность. Да и юности у меня, признаться, толком не было. Мне пришлось повзрослеть уже в пятнадцать, когда арестовали папу, а к концу войны я превратилась в старуху… Но это уже середина истории, а начинается она в июне 1941 года. Я возвращалась домой из деревни, где у нас был огород, там мы выращивали овощи для заготовок на зиму…
Нина закрыла глаза и откинулась на спинку стула, представляя то, о чем сейчас рассказывала мать. Это были события, уже знакомые им по сказке, – только теперь они происходили в реальности. Не было больше ни Черного князя, ни принца, ни гоблинов. Одна только Вера: сперва влюбленная девушка, молодая мать… а затем напуганная женщина, роющая окопы на Луге и бредущая мимо разрушенных бомбами зданий. Слушая, как погибла Ольга, а потом умерла Верина мама, Нина смахивала слезы.
– Она умерла, – сказала мама с душераздирающей простотой. – Сын спрашивает меня: Мамочка, что с бабушкой? – и я мучительным усилием
подавляю слезы.
Я накрываю маму одеялом, стараясь не замечать, как исхудало за месяц ее лицо. Может, мне следовало кормить ее силой? Этот вопрос будет мучить меня всю жизнь. Но если бы я кормила ее, то сейчас накрывала бы одеялом дочь или сына – разве я могла это допустить?
– Мама, – снова зовет меня Лева.
– Бабушка теперь с тетей Олей, – говорю я, но, вопреки стараниям, мой голос срывается, и дети начинают плакать.
Успокаивает их Саша. У меня уже не осталось слов утешения. Я заледенела до самых костей и боюсь, что от любого прикосновения разобьюсь, точно яйцо.
Я долго сижу подле мертвой мамы в нашей холодной и темной квартире, склонив голову в запоздалой молитве. Мне вдруг вспоминаются те слова, которые мама говорила мне, когда таким же безутешным ребенком была я сама. «Мы больше не будем о нем говорить».
Много лет мне казалось, что она боится упоминать о папе из-за того, что это опасно для нас, поскольку его считают преступником, но сейчас, сидя рядом с ней, я могу поклясться, что чувствую, как она шевелится, как касается моей руки, – и впервые за много месяцев ощущаю тепло. Теперь я понимаю, что она имела в виду, произнося те слова.