– Все из-за поезда, – проговорила она, – тебе невыносимо было сажать меня в поезд и смотреть, как я уезжаю, да?
– Я пыталась найти в себе силы, – тихо ответила мать. – Но я не могла… это видеть. Знаю, что сделала тебе больно. Прости меня.
Мередит поняла, что впереди их ждут еще десятки таких открытий. Теперь, когда они начали исцелять раны, им доведется переосмыслить многие события. Например, тот день, когда она перекопала мамин любимый сад. Это было все равно что вытащить из земли могильные камни. Неудивительно, что мама вышла из себя. И неудивительно, что зима для нее всегда была тяжелым временем.
И даже спектакль. Мередит увидела тот день совсем в другом свете. Ей стало ясно, почему мама не дала им продолжить. Они с Джеффом беспечно разыгрывали на сцене историю ее любви… Нельзя даже представить, что она чувствовала.
– Довольно извинений, – сказала Мередит. – Давайте сразу попросим прощения за все случаи, когда причиняли друг другу боль, потому что многого не понимали. Давайте наконец отпустим обиды. Согласны? – Она посмотрела на маму, на Нину. Обе кивнули.
Они сошли на берег и сняли комнаты в маленькой гостинице на окраине города. С балконов открывался вид на безмятежную бухту, за которой высились зеленые острова и заснеженная вершина вулкана Эджком. Пока Нина принимала душ, Мередит устроилась на балконе, закинув ноги на ограждение. Над морем кружил одинокий орел, нарезал спирали над чернильно-синей водой.
Мередит закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Весь сегодняшний день в ее голове мелькали сотни мыслей, воспоминаний и откровений. Вот и сейчас она думала о детстве, вынимала фрагменты из памяти и рассматривала их через призму нового знания. Удивительно, но та сила духа, которую она обнаружила в маме, будто проникала теперь и в нее. Замечание Джеффа о том, что Мередит точь-в-точь как ее мать, зазвучало теперь иначе, придало настоящей уверенности в себе. Если она хоть чему-нибудь научилась за прошедшие месяцы, так это тому, что жизнь – как и любовь – может закончиться в любую секунду. Пока это с тобой, нужно напрячь все силы и наслаждаться каждым мгновением.
За спиной раздвинулась дверь. Это Нина пришла сообщить, что освободила ванную, подумала Мередит, но затем ощутила сладкий запах роз – мамин шампунь.
– Привет, – улыбнулась Мередит. – Я думала, ты уже спишь.
– Не могу уснуть.
– Наверное, потому что светло.
– Я не могу спать, пока в моей комнате эти кассеты, – сказала мама, садясь в кресло рядом с Мередит.
– Можешь занести их к нам.
Мама беспокойно сплетала и расплетала пальцы.
– Я хочу отвезти их сегодня.
– Сегодня? Уже десятый час, мам.
– Да, – сказала она по-русски. – Я уточнила адрес у администратора. Это всего в трех кварталах от нас.
Мередит развернулась в кресле:
– Ты серьезно? Что случилось?
– Не знаю. Я понимаю, что веду себя как старуха с причудами. Но я хочу завершить это дело.
– Я попробую ему позвонить.
– Номера Филиппа нет в справочнике. Я уже смотрела. Придется идти без предупреждения, и лучше всего сейчас. Завтра он, возможно, уйдет на работу, и тогда нам придется ждать.
– С кассетами.
– С кассетами, – тихо повторила мать. Мередит видела, как тщательно та скрывает ранимость и как ей страшно. После всего, что маме пришлось пережить, кассеты, хранившие историю ее жизни, почему-то ужасали ее сильнее всего.
– Хорошо, – согласилась Мередит, – я скажу Нине. Сходим все вместе.
Она встала и шагнула к балконной двери. Возле матери на миг остановилась и положила руку ей на плечо. Через шерсть свитера ручной вязки она ощутила, сколь хрупки косточки. Теперь она не упускала случая прикоснуться к матери. После стольких лет, когда между ними была отчужденная пустота, это казалось ей чудом.
В их с сестрой небольшой комнате стояли две односпальные кровати с бельем в красно-зеленую клетку и черными подушками в форме лосиных голов. На стенах висели черно-белые постеры со сценами из тлинкитской истории Ситки. Постель Нины была уже смята и завалена одеждой и съемочным оборудованием.
Мередит постучала в дверь ванной и, не ожидая ответа, вошла.
Нина сушила волосы феном, во весь голос распевая балладу Мадонны «Без ума от тебя». Глядя на ее короткие черные волосы и безупречную кожу, Нине можно было дать не больше двадцати.
Мередит похлопала сестру по плечу. Нина дернулась и едва не выронила фен. Рассмеявшись, она выключила его.
– Так и до инфаркта недалеко. Мне надо постричься. Срочно. Буду похожа на Эдварда Руки-ножницы.
– Мама хочет прямо сейчас отнести кассеты.
– Ого. Тогда пошли.
Мередит не сдержала улыбку. В этом и была разница между ними. Нине даже в голову не пришло, что уже почти ночь, что нехорошо заявляться без предупреждения и что маме стоит отдохнуть после тяжелого дня.
Она услышала зов к приключениям – и не могла на него не откликнуться.
Мередит решила, что и ей не помешает развить в себе это свойство.
Уже через десять минут они вышли из гостиницы и двинулись в направлении, указанном хозяином отеля. Ночь еще не опустилась, но усыпанное звездами небо окрасилось в глубокий сливовый цвет. Казалось, звезды так близко, что можно дотянуться рукой. В зеленой хвое шелестел ветерок – единственный звук, который нарушал тишину, не считая их шагов. Где-то вдалеке раздался корабельный гудок.
Дома, с их верандами и островерхими крышами, выглядели старомодно. Все дворики были ухоженные, а густой аромат роз придавал морскому воздуху сладкую нотку.
– Мы пришли, – объявила Мередит, которая всю дорогу сверялась с картой.
– Свет горит, – сказала Нина. – Отлично.
Мать оглядела красивый белый дом. Веранду окружала деревянная балюстрада, прямо как у них дома, на окнах затейливые резные карнизы. Резьба на фасаде придавала дому сказочный вид.
– Похоже на дачу в пригороде Ленинграда, – сказала мама. – Очень по-русски и вместе с тем очень по-американски.
Нина взяла мать под руку.
– Ты точно хочешь пойти туда прямо сейчас?
Вместо ответа мать решительно направилась к калитке.
Перед дверью она глубоко вздохнула, расправила плечи и громко постучала. Два раза.
Дверь отворил невысокий коренастый мужчина с густыми черными бровями и седыми усами. Если его и удивило, что в половине десятого на его пороге стоят три незнакомые женщины, то он ничем этого не выдал.
– Привет, – сказал он.
– Филипп Киселев? – Мать потянулась к Нине за сумкой с кассетами.
– Давненько я не слышал этого имени.
Мама отдернула руку.
– Вы не Филипп Киселев?
– Нет, Джеральд Кунц. Филипп был моим кузеном. Он умер.
– Вот как. – Мать нахмурилась. – Простите за беспокойство. Нам сообщили неверную информацию.
Мередит посмотрела на листок в руках у Нины. Ошибки быть не могло. Им дали именно этот адрес.
– Профессор Адамович, наверное…
– Вася? – Джеральд широко улыбнулся, топорща усы и обнажив зубы. Он обернулся и крикнул куда-то за спину: – Милая, тут друзья Васи.
– Не совсем друзья, – сказала мать. – Простите за беспокойство, – повторила она. – Мы уточним адрес.
Тут к двери торопливо подошла женщина, одетая в черные атласные брюки и свободную блузу. Ее кудрявые седые волосы были собраны в небрежный конский хвост.
– Энни? – удивилась Нина. Мередит тоже узнала официантку из ресторана русской кухни.
– Ну надо же, – Энни ослепительно улыбнулась, – мои новые русские подруги. Входите, пожалуйста. – Она посмотрела на Джеральда: – Они заходили к нам поужинать пару дней назад. Я даже подала икру.
Джеральд ухмыльнулся:
– Похоже, вы ей понравились.
Нина первая решилась войти и потянула за собой мать.
– Входите же, – повторила Энни. Я заварю нам чаю, и вы расскажете, как меня отыскали.
Она провела их в уютную гостиную с красным углом, где горели три лампадки, предложила располагаться и сказала:
– Джер говорит, вы друзья Васи.
– Не друзья, – скованно ответила мать.
Где-то раздался грохот.
– Упс. Внуки шалят. – Джеральд извинился и выбежал из комнаты.
– У нас гостят дети сына. Я уже успела забыть, какие они все шустрые в этом возрасте. – Энни улыбнулась. – Сейчас принесу чай.
Она исчезла.
– Как думаете, это профессор Адамович что-то напутал? Или Максим дал неправильный адрес? – спросила Мередит, когда они остались одни.
– Странное совпадение, что тут живут русские и к тому же его знакомые, – заметила Нина.
Мать вскочила так резко, что ударилась ногой о журнальный столик, но, казалось, даже этого не заметила. Обогнув столик, она направилась к красному углу в другом конце комнаты. Издалека Мередит видела привычные атрибуты: столик наподобие алтаря, иконы, пару-тройку семейных фотографий и зажженные церковные лампадки.
Энни вернулась в гостиную и опустила поднос на журнальный столик. Она налила всем чаю и передала чашку Мередит.
– Вы знакомы с профессором Адамовичем? – спросила Нина.
– Да, – сказала Энни. – Они были очень дружны с моим отцом. Я много лет помогала ему с одним из проектов. Не в научном плане, конечно. Печатала на машинке, копировала документы. Все в таком роде.
– С проектом, посвященным блокаде Ленинграда? – спросила Мередит.
– Да.
– Тут кассеты, – Нина указала на мятый пакет. – Мама рассказала профессору под запись свою историю, и он направил нас сюда.
Энни опешила.
– В каком смысле – «свою историю»?
– Она жила в Ленинграде во время войны, – объяснила Мередит.
– И он направил вас к нам? – Энни посмотрела на мать, которая стояла так прямо и неподвижно, что напоминала мраморную скульптуру. – Но зачем?
Она подошла к матери и остановилась рядом. Чашка у нее в руках звякнула о блюдце.
– Чаю?.. – предложила Энни, глядя на чеканный профиль гостьи.
Сама не зная почему, Мередит поднялась с места. Нина сделала то же самое.
Сестры подошли к матери.
Мередит поняла, что привлекло мамин взгляд. На столике в красном углу стояли две фотографии в рамках. На одной из них, черно-белой, была молодая пара. Высокая худая женщина с черными волосами и широкой улыбкой, а рядом с ней красивый светловолосый мужчина. Фотографию пересекали вытертые линии, словно она много лет была сложена вчетверо.